Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

Я этим отнюдь не защищаю унылое нытье, я лишь утверждаю, что с самого начала войны немецкий народ был достаточно зрел и подготовлен к тому, чтобы видеть всю правду и видом ее закалять свои силы.

Народу в тылу следовало снова и снова повторять то же, что я всегда твердил своим войскам: «Товарищи, идет тяжелая, отчаянная борьба: быть или не быть всему, что мы есть, и что мы имеем. Я не знаю, выдержим ли мы эту борьбу. Но я верю в вас и верю, что никто из вас не предаст другого, не предаст родины. Для нас нет другого пути, – а потому вперед, с Богом за кайзера и за империю!»

Но у нас предпочли сообщать правду маленькими порциями. В результате изголодавшийся народ жадно ловил все слухи и россказни; повсюду росли недоверие и сомнения. Уже в дни первой битвы на Марне применяли мы эту ложную тактику и цепко держались за нее до самого момента крушения.

Вина в неправильной информации народа не падает на немецкую печать. Корень зла был в тех учреждениях, от которых она получала осведомительный материал. В годы войны газеты всех направлений были воодушевлены искренним желанием писать одну правду, – хотя бы эта правда и получала в каждом случае ту или иную партийную окраску. Видные представители самых различных направлений немецкой печати и в особенности военные корреспонденты, бывшие моими гостями, неоднократно жаловались мне, что они не могут писать о военных событиях так, как они их видят собственными глазами, то есть вынуждены сообщать читателям лишь часть истины и не говорить ничего о серьезности положения. Неблагоприятные сведения о ходе операций обычно совсем не пропускаются; если же пропускаются, то рукой свирепого цензора урезываются до неузнаваемости.

Искажением этих сообщений непосредственных очевидцев событий цензура тяжело провинилась перед отечеством.

Канун Нового года 1920

Полчаса тому назад мы встретили втроем Новый год: Мюльднер, Цобельтиц и я.

Целое маленькое общество!

Цобельтиц приехал, как только ледоход позволил. Как я обрадовался ему!

Но сегодняшний вечер был, тем не менее, тихий и тяжелый. Казалось, что каждый из на скован своими собственными думами и осторожно выбирает слова, лишь бы не разбередить старых ран.

Какое счастье, что с нами был наш славный Цобельтиц в своем ярко-желтом свитере и с неистребимым меланхолическим юмором. Свойственной ему тихой и несколько презрительной мудростью шута он смягчает даже самое тяжелое.

Чего-чего только не передумаешь в такие часы размышления и воспоминаний!

Прошедшее, настоящее, будущее – все это пестрый фильм, проходящий мимо нас, бедных, беспомощных зрителей. Вспоминаешь людей: жену, детей, родителей и братьев, которые все в эту последнюю ночь старого года где-нибудь о тебе думают. Вспоминаешь милых товарищей военного времени, и живых и мертвых! Друзья, если все и сложилось по-иному, – жертвы, столь самоотверженно принесенные вами бедному отечеству во имя наших лучших надежд и стремлений, не пропадут даром. Ваши подвиги останутся вечным примером и будут семенем, из которого возродится вера немцев в самих себя и в свое будущее, в то лучшее будущее, которое придет, должно прийти!

И наконец, милые лица мирного времени. Мне теперь кажется, что с тех пор прошло гораздо больше, чем шесть или семь лет. Как будто все это подернулось легкой завесой пыли. Многого теперь уже не представишь себе так, как оно представлялось нам тогда. Да, тяжелые испытания последних лет научили нас многому. А между тем прошло только семь лет!

Как быстро течет жизнь!

А снова через семь лет?

Один Бог знает, как плохо приходится нам, бедным немцам, теперь, и мне лично судьба никакого предпочтения не оказала. Но когда я заглядываю в будущее, мне все-таки кажется, что не так уже долго нам осталось ждать более светлых дней!

Январь 1921 г.

Наступила опять более или менее сносная зимняя погода, лед прошел, и невыносимо давящая отрезанность от мира прекратилась. Пришла почта, и вновь чувствуешь себя частью этого мира. К наводнениям и бурям – в них проявляет здешний климат свой темперамент – относишься как к безобидным эксцессам, на которые лучше всего не обращать внимания.

Как только лед прошел, Цобельтиц, закутанный, как полярный исследователь, покинул остров.

Я сам на несколько дней опять был в Доорне, чтобы возместить несостоявшееся на Рождество посещение родителей.

Но эти дни прошли, прошли тихие часы, которые я провел у матери, и долгие беседы с отцом. И опять впереди глубокая тишина зимы.

Эти разговоры с отцом! Вряд ли есть хоть одна проблема прошлого, которую мы при случае не затронули бы с ним в беседе. Когда я стою перед ним и вижу, как он мучительно ищет разрешения загадки нашей судьбы, когда я вижу, как он, несмотря на неудачи, всегда желал только наилучшего для вверенного его предводительству государства и народа, я вновь и вновь убеждаюсь в том, как глубоко несправедливо отношение к нему большой части нашего народа, отрицающей ныне какое бы то ни было значение за тем, что было сделано кайзером в течение его жизни. Ибо под обломками неудачной политики мира при этом погребается также и все великое, доброе и непреходящее, что связано с тридцатью годами правления моего отца.

Я сам отнюдь не закрываю глаза на те ошибки, которые в течение последних десятилетий были совершены высшими правящими сферами Германии. И эти записки, я думаю, свидетельствуют о моем желании как ясно видеть, так и откровенно высказывать виденное. Что, на мой взгляд, многое из того, что ныне общим мнением ставится в вину кайзеру, должно быть в действительности отнесено за счет неудачных действий его неспособных советников, – это уже было высказано мной в другом месте. При всем том, однако, заметки эти лишь весьма односторонне обрисовали бы мое отношение к деятельности моего отца, если бы я не высказал здесь явно всего признания его громадных личных заслуг в деле возрождения и подъема нашего государства.

Эти заслуги относятся еще к тому времени, когда он был кронпринцем. После франко-прусской войны[116] германская армия переживала состояние самоудовлетворения и покоя. Офицерский корпус был отчасти слишком стар по своему составу, так как правительство не хотело отпустить людей, столь оправдавших себя во время войны, и в общем относился весьма сдержанно ко всяким новшествам. Принципы, оправдавшие себя во время удачной войны с Францией, должны были по возможности оставаться неприкосновенными. И вот несомненной заслугой тогда еще совсем молодого кронпринца Вильгельма было то, что он своевременно понял опасности, которые крыло в себе такое покойное самоудовлетворение. Со всей присущей ему энергией он принялся за своевременное преобразование военной подготовки армии, так что во имя этого