Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

ему пришлось даже вынести довольно суровую борьбу. Я хорошо еще помню, как мой отец впервые привлек при обучении потсдамского гарнизона тяжелую артиллерию крепости Шпандау, которую он, к удивлению всего генералитета, приказал вывести в поле. Развивая эту мысль дальше, он впоследствии уже во время своего царствования принял живое участие в создании нашей тяжелой артиллерии. Точно так же развитие наших саперных войск следует во многом отнести на счет личной инициативы кайзера. Очень много также потрудился кайзер для культивирования в войсках патриотического духа самоотвержения. И всюду, где только он мог, содействовал он сохранению традиции и внутренней связи между отдельными войсковыми частями.

Создание военного флота есть, на мой взгляд, подлинная и великая заслуга моего отца. Тем самым он вывел Германию на путь мирового развития, что было необходимо для Германии, раз из континентальной державы она хотела превратиться в мировую. При этом работа его не ограничивалась созданием нашего военного флота, долженствовавшего охранять наше достоинство на море, но и в создании нашего торгового флота он принимал деятельное участие.

В области рабочего законодательства он стоял впереди других. И глубокая трагика судьбы заключается в том, что именно та партия, ради которой кайзер, отменив ограничительный закон о социалистах[117], не убоялся в самом начале своего царствования вступить в конфликт с преданными ему кругами, в конце концов вызвала его падение.

После крушения в июле 1918 года большого Реймсского наступления, для которого Верховное командование еще раз стянуло все наличные силы (вплоть до некоторых резервов свежих дивизий и тяжелой артиллерии, остававшихся про запас в войсковой группе Рупрехта на случай нападения противника), для меня уже не было никакого сомнения в том, что как события на фронте, так и положение вещей в тылу неуклонно ведут нас к катастрофе, если только в двенадцатый час не будут приняты и твердой рукой проведены в жизнь самые решительные меры. Начальник моего штаба граф фон дер Шуленбург вполне разделял мой взгляд. После большого наступления противника у Виллер-Котре мы сделали все от нас зависящее, чтобы побудить Верховное командование принять в первую очередь две меры, из которых одна должна была оздоровить, на наш взгляд, положение на фронте, а другая – положение в тылу.

Имея в виду наше чрезвычайно затруднившееся военное положение, мы считали необходимым немедленно же в строгом, заранее определенном порядке отвести весь наш фронт на линию Антверпен – Маас. Эта линия принесла бы нам тогда целый ряд преимуществ. Прежде всего, мы сразу бы, таким образом, отошли на довольно значительное расстояние от врага, что дало бы нам некоторый выигрыш времени, в течение которого наши, уже сильно утомленные и душевно потрепанные войска могли бы отдохнуть и освежиться. Далее, это значительно сократило бы линию нашего фронта, Маасский же фронт в Арденнах, и без того очень сильный благодаря своим естественным условиям, мог бы при этом сохранить всю свою силу сопротивления. Тем самым можно было бы сэкономить большое число резервов. Оперативно слабыми пунктами всего фронта по-прежнему оставались бы правый фланг в Бельгии и левый у Вердена.

Свою оценку положения мы представили в виде доклада Верховному командованию. В этом докладе мы исходили из того, что главная задача германской армии сводится теперь к тому, чтобы, отражая атаки неприятеля, «продержаться» до наступления дождливого времени года, то есть приблизительно до конца ноября. И потому, если у нас нет сил удерживать длинную передовую линию, то мы должны своевременно ее сократить. Для общего военного положения безразлично, где мы стоим. Существенно лишь, чтобы армия наша оставалась непобитой и боеспособной. Между тем наш левый фланг между Седаном и Вогезами не может быть отодвинут назад и потому должать быть заранее уже усилен, как на передовых позициях, так и в резервах.

Верховное командование ответило нам, что в крайнем случае оно решится лишь на отход на линию, которую войска наши занимали до весеннего наступления 1918 года. Оно при этом стояло на той, в известном смысле, быть может, и правильной точке зрения, что дальнейший отход наших войск с занимаемой ими линии фронта будет понят нашими противниками, как признание нами нашей собственной слабости, что может повлечь за собой крайне нежелательные для нас политические следствия. Кроме того, Верховное командование считало, что наши железные дороги не в состоянии быстро очистить весь большой участок фронта впереди линии Антверпен – Маас, и что таким образом в руки неприятеля неминуемо попадут громадные запасы военного и всякого другого материала. Наконец, оно полагало, что линия Антверпен – Маас непригодна для продолжительной защиты вследствие неблагоприятных железнодорожных сообщений, а именно отсутствие поперечных железнодорожных линий должно сильно затруднить и замедлить переброску резервов позади фронта и с одного фланга на другой.

В противоположность этому мы стояли на той точке зрения, что сокращение фронта неизбежно, что поэтому лучше отойти в порядке при сохранении войсками их боеспособности, чем ожидать того момента, когда мы были бы вынуждены сделать это под давлением противника. Политика должна преклониться перед военной необходимостью сохранить боеспособную армию. Потеря военного материала и неблагоприятные сообщения позади линии Антверпен – Маас не представлялись уже нам такими большими бедствиями. Раз рано или поздно мы все равно вынуждены будем отойти, то лучше сделать это своевременно, чем слишком поздно.

Что касается тыла, то мы настаивали на энергических и самых решительных мероприятиях.

Нашими требованиями были: диктатура, подавление всякой революционной агитации, примерное наказание дезертиров и уклоняющихся от военной службы, милитаризация военной промышленности, высылка подозрительных иностранцев и т. п. Однако наши предложения и предостережения не имели успеха. И нам было ясно, куда все это должно было привести.

И действительно довольно скоро мы вступили в полосу разложения, подтачивавшего наши силы, и в полном сознании опасности положения принуждены были оставаться пассивными зрителями того, как начавшееся зло неуклонно и с каждым днем все быстрее и быстрее приближало нас к катастрофе.

Оглядываясь теперь назад на это время и сравнивая его с другими событиями своей жизни, я считаю его самым печальным из всего того, что мне пришлось вообще пережить. Печальнее даже, чем критические месяцы Вердена и тоже исполненные глубокой скорби дни, недели и месяцы после катастрофы.

С тяжелым чувством отправлялся я каждое утро в канцелярию своего штаба, всякий раз ожидая каких-нибудь тяжелых, печальных известий, которые, увы, слишком часто и приходили в действительности. Поездки по линии фронта, которые раньше всегда освежали и радовали меня, стали мне в тягость. Лица начальников штаба были изборождены морщинами. Почти всюду, куда я ни приходил, войска обнаруживали крайнюю степень истощения, несмотря на свой превосходный внешний вид, на дружелюбие и радость, с