Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

условиями для достижения своих целей и выступили в главной комиссии рейхстага с резкими нападками на рейхсканцлера графа фон Гертлига[121], совершенно не заботясь о том, как подобное выступление отразится на внешнем и внутреннем престиже империи. Обвинения, предъявленные канцлеру, сводились в главном к засилью в правительственных кругах заместителей корпусных командиров тыловых частей, реформе избирательного права и безответственного влияния Верховного командования на внутреннюю политику. Требования, выставленные указанными партиями, явно вели к парламентаризму и к упразднению военного режима.

Для преодоления кризиса намечались два пути: первый – путь диктатуры и самых решительных мер с целью удержания правительством власти, второй – путь уступок и приспособления к требованиям партий большинства. Статс-секретарь рассчитывал введением парламентского режима на широкой национальной базе обезвредить революционную пропаганду и высказался поэтому за второй путь, хотя момент для изменения конституции и казался крайне неблагоприятным. Грозившая снизу революция должна была быть подавлена «революцией сверху», которая под лозунгом «правительства национальной обороны» снова спаяла бы воедино распавшиеся народные силы.

Я ничуть не сомневаюсь, что ответственные лица, поддерживавшие это предложение, искренно верили в возможность таким путем преодолеть кризис и в особенности под флагом нового правительства извлечь некоторую выгоду для мирных переговоров. Но я должен признаться, что все эти соображения казались мне в конечном итоге лишь красивыми словами, формой, которой прикрывалось совершенно иное содержание: передача власти партиям большинства.

Его величество согласился с предложениями докладчика. Мне казалось, что государь под давлением многочисленных трудностей утратил свою внутреннюю силу сопротивления и не мог уже подняться до самостоятельности и ответственных решений. Поэтому он искал опоры в предложениях своих военных и политических советчиков, желая хотя бы в данный момент миновать опасности.

Положение рейхсканцлера графа фон Гертлига, который вследствие старости и болезни физически не мог справиться с трудностями своего ответственного поста, было настолько поколеблено, что его величество решил, ввиду несогласия канцлера с изменением конституции, принять его отставку. Преемниками называли в первую голову принца Макса Баденского[122] и управляющего имперским казначейством графа Редерна[123], причем избрание последнего казалось более вероятным.

Настроение берлинских дипломатов, а также господ свиты его величества и представителей Верховного командования было, ввиду грозного и неясного общего положения на фронте и в тылу, очень мрачным. Тем не менее, рассчитывали закончить большую битву на западном фронте, не потерпев серьезного поражения. Кроме того, надеялись также удержать заколебавшихся было союзников. Что же касается внутреннего положения, то перестройка правительственной власти, как полагали, должна была так повлиять на настроение народа, что в случае ожидавшихся в ближайшем будущем мирных переговоров установился бы единый внутренне и внешне прочный фронт.

Я лично не разделял оптимизма, проявлявшегося в таком взгляде на наше внутреннее положение. Как мои естественные симпатии, так и мои воззрения, основанные на собственном опыте и на изучении истории, внушили мне уважение к системе английского парламентаризма, и я еще раньше задумывался над вопросом о возможности его перенесения на германскую почву, причем – как указывалось выше – мои предложения, клонившиеся в эту сторону, встречали всегда решительный отпор. То, что теперь предполагали осуществить, как будто совпадало с моими собственными идеями и планами. Но так только казалось. В действительности это было нечто совершенно иное.

Только то, что дается добровольно, ценится как настоящий дар. Наоборот, всякая вынужденная уступка того, в чем раньше было отказано, становится как бы «правом» просящего и теряет, как дар, всякое значение. Поступиться своим правом своевременно, подчиняясь доводам разума, – это образ действий, достойный истинного мужа и короля, но столь же мужественно и достойно правителя отказать в том, что пытаются у него вырвать силой, пользуясь моментом величайшей опасности, когда страна борется за самое свое существование.

Если бы корона своевременно и по собственному почину преобразовала государственную власть в либеральном духе, то она показала бы свою силу, обезоружила и связала бы оппозицию. Теперь же, уступая насильственному и угрожающему революцией требованию новой конституции, правительство только обнаруживало свою беспомощность и слабость, что должно было еще более раздразнить аппетиты его внешних и внутренних врагов. В тот момент, когда надвигалась буря, убрали плотину, надеясь, что устранением этого препятствия удастся успокоить и сгладить бушующие волны. Какое заблуждение! Этим шагом отдали все, что охранялось плотиной. Принятые в Спа решения головой выдали государственную власть левым партиям, стремившимся к полному перевороту. Еще до начала бури надо было показать свою силу. Однако намеченная к руководству для внутренней политики программа 14 августа, программа решительных мер, строгого порядка и беспощадной борьбы со всяким попустительством, эта программа, которую выставил Людендорф при первых же признаках начавшегося разложения и проведение которой было обещано канцлером, – осталась невыполненной. С тех пор ничего не было сделано. Теперь, когда буря бушевала вовсю, было уже поздно наверстывать потерянное, укрепляя и восстанавливая запущенные дамбы и плотины. Даже гениальный политик – будь это сам Бисмарк – не справился бы с этой задачей, не смог бы в несколько часов исправить ошибки долгих лет. Исход борьбы за власть был предрешен именно тем обстоятельством, что страна уже много лет не чувствовала твердой руки, которая бы вела народ, а не предоставляла события их естественному ходу. Что же касается тех лиц, высшая мудрость которых заключалась в том, что они свалили непосильное им бремя ответственности на чужие плечи, – то они предали уже тогда принцип монархизма, расшаркиваясь перед демократическими требованиями наших врагов и угрозами интернационалистов всех возможных окрасов. Статс-секретарь по иностранным делам фон Гинце, как уже было указано, взял тогда на себя задачу сделать кайзеру доклад по вопросам внутренней политики и предложить ему в виде исхода – «революцию сверху». Как странно, что этот человек, со славным прошлым и прекрасной репутацией, который в качестве преемника Кюльмана[124] мог бы сделать многое, пошел по этому пути!

То, что я сейчас записал это – я признаюсь – в значительной мере размышления и соображения более позднего времени. Тогда, в краткие часы, проведенные мною в Спа, на меня нахлынуло такое множество известий и впечатлений, что я их воспринимал лишь в общих чертах; тем более что я приехал прямо с поля битвы и должен был немедленно туда вернуться. Моего мнения по поводу принятых или дебатируемых решений никто не спрашивал. Хорошо еще, что вспомнили, что главнокомандующий участка фронта является одновременно и кронпринцем Германской империи и Прусского королевства. Особа неответственная, неполномочная, но все же кронпринц… Итак, меня вызвали в Спа, и я должен был наблюдать, как события нас неудержимо влекли навстречу катастрофе, – в то время, как тысячи голосов меня звали обратно к исполнению моего солдатского долга.

Кайзер