Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

Наше положение на фронте не улучшается. В заносчивом и надменном тоне второй ноты Вильсона от 24 октября слышался голос маршала Фоша или же самого Вильсона, превратившегося в пешку в руках французского генерала и перенявшего все его аллюры.

В эти мрачные и суровые дни, когда наши бедные, разбитые дивизии буквально исходили силами, мои бравые солдаты еще один раз доставили мне большую радость!

Это было 25 октября; я отправился в окопы, чтобы ознакомиться с положением некоторых моих дивизий, которые в это время вели как раз тяжелый бой. Побыв в штабах 50-й пехотной и 5-й гвардейской дивизий, я поехал по направлению к одной возвышенности, с которой хотел обозреть весь ближайший участок боя. В долине перед деревней Серенкур я наткнулся на резервы данного участка, собиравшиеся как раз двинуться в бой. То были полки первой пехотной дивизии и среди них мой полк «Кронпринц». Как только солдаты увидели мой автомобиль, они окружили меня шумной толпой, весело махая шапками и приветствуя громкими кликами. Тяжелые бои последних месяцев оставили на всех глубокие следы. Рваные куртки с еле видными знаками частей, исхудалые до крайности лица; но глаза сияют и выправка гордая, самоуверенная. Они знали, что я им доверяю; ни разу еще не обманули они моих ожиданий. Они гордились подвигами своего полка. С одними я говорил, другим пожимал руку, третьим прикалывал за отличие в последних боях Железный крест. Затем разделил между ними свой небольшой запас шоколада и папирос. Так среди горести тех дней я провел один незабвенно прекрасный час в кругу моих испытанных бойцов. Между тем французы взяли под обстрел находившуюся недалеко от нас деревню, и вскоре их огонь распространился и на нашу поляну. Я приказал батальонам рассыпаться. Когда я уезжал, мои милые серые ребята провожали меня шумными криками «ура», со всех сторон махая шапками и ружьями. Тут я не мог удержаться от слез. Говорю это без стыда; ведь я знал, как серьезно, как отчаянно наше общее положение.

Мой гренадерский полк под Серенкуром – это была последняя часть нашей армии, которую я видел идущей в бой с веселыми лицами и с криками «ура». Милые, милые мои товарищи, каждого из вас я вспоминаю здесь на острове с глубокой благодарностью и любовью!

Вернувшись через несколько часов в штаб-квартиру, я снова вошел в прежний мир забот и мучений. С родины пришли новые тревожные вести.

На другой день, 26 октября мне сообщили по телефону, что Людендорф вышел в отставку. Он был принесен в жертву рейхсканцлеру, принцу Максу Баденскому, который в связи с инцидентом, возникшим по поводу известной телеграммы Верховного командования ко всем войскам (от 24 октября), поставил вопрос о доверии. Для меня было ясно: это конец. Как мне сообщили, в преемники Людендорфа прочат генерала Гренера[131]. Я немедленно велел соединить меня с генерал-фельдмаршалом. Ясно сознавая роковое значение такого назначения, я настойчиво убеждал Гинденбурга не выбирать этого человека, совершенно чуждого тому духу, который один только мог спасти, что еще оставалось спасать. Генерал-фельдмаршал, считавший себя, по-видимому, обязанным к уступкам новому правительству, остался, однако, при своем мнении, и на другой день последовало назначение генерала Гренера первым генерал-квартирмейстером.

* * *

28 октября вернулся мой адъютант Мюллер из служебной поездки на родину. Он привез первые дурные вести о матросских бунтах. Из сообщений Мюллера вытекало ясно, что мы на пороге революции, но что для подавления ее не принимается до сих пор никаких мер. Он сам предлагал ввиду серьезности положения держать наготове в тылу нашей армии несколько надежных дивизий, которые в случае надобности могли бы быть двинуты на помощь правительству. К сожалению, этому предложению не дали хода, наше внимание было совершенно поглощено событиями на фронте и заботами о вверенных нам войсках.

Мои четыре армии вели с 4 ноября на протяжении всего фронта тяжелые, но планомерно протекающие арьергардные бои, отходя постепенно к линии Антверпен – Маас.

В эти дни нас посетил новый генерал-квартирмейстер генерал Гренер. Начальники штабов моих четырех армий представили ему доклады о положении на фронте. Все в один голос указывали на переутомление наших войск и на полное отсутствие свежих резервов. Тем не менее, они твердо надеялись, что отступление на линию Антверпен – Маас произойдет в полном порядке, и что эту линию удастся удержать.

Из заключительного слова начальника моего штаба я припоминаю два требования, выставленные им резко и определенно: во-первых, чтобы немедленно прекратилась дискуссия по вопросу о кайзере в печати и в обществе; иначе бремя, взваленное на плечи наших войск, окажется непосильным. Во-вторых, чтобы Верховное командование не давало таких приказов, в выполнимость которых оно само не верит. Такие приказы колеблют доверие к начальникам, ибо остаются невыполненными просто потому, что в данной обстановке выполнение их оказывается невозможным.

Пятого ноября главное командование группой «Кронпринц» перенесло свою штаб-квартиру из Шарлевиля в расположенное на 50 километров к северу местечко Вольсорт, на полпути между Жива и Динаном, на Маасе. Мрачное, неприветливое настроение царило в местечке, было холодно, и густой липкий туман окутывал всю долину, стесненную группами диких утесов. Я остановился у бельгийского графа де Жонг, любезного и тактичного дворянина. В длинном разговоре, который завязался у нас вечером, граф высказался, между прочим, и о причинах нашего поражения – поражения, которое стало теперь очевидным и для жителей занятой территории. По его мнению, Германия сделала две ошибки: прежде всего, она должна была заключить мир еще осенью 1914 г. А раз не удалось, то необходимо было назначить гражданского диктатора с неограниченными полномочиями для обеспечения внутреннего порядка. В этот же вечер первый офицер штаба моей группы майор фон Бок рассказал мне, что его оскорбил на улице солдат из тыловых частей ландштурма. Два дня спустя я сам впервые пришел в непосредственное соприкосновение с революцией.

Я ехал со своим адъютантом Цобельтицем из Вольсорта по направлению к Жива, чтобы еще раз посмотреть войска, которые у Шарлевиля должны были удерживать линию Мааса. Когда мы в нескольких километрах за Вольсортом доехали до места, где железнодорожная линия идет параллельно шоссейной дороге, мы поравнялись с остановившимся в открытом поле поездом для отпускных, и я увидел здесь первый красный флаг. Одновременно из открытых или разбитых окон вагонов послышались нелепые возгласы, ставшие в то время лозунгом всех недовольных и скандалистов: «Туши огонь!» – «В ножи!»

Я немедленно остановил автомобиль и, подойдя в сопровождении Цобельтица к поезду, приказал солдатам выйти из поезда, что сейчас же и было исполнено.

Их было несколько сот человек, дикая банда, большей частью баварцы, ехавшие из Фландрии. Впереди стоял баварский унтер-офицер громадного роста