Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

Теперь мне осталось занести на эти страницы только то, что относится к моим последним и самым тяжелым переживаниям в момент окончательной катастрофы. Бог тому свидетель, – писать об этом мне труднее, чем обо всем до сих пор мною изложенном.

8 ноября 1918 года вечером я получил неожиданно в Вольсорте приказание его величества явиться к нему 9 ноября утром в Спа. Ни слова о том, в чем дело и что от меня требовалось. Несомненно, только было, что это приказание сулило мало хорошего. Приходилось опасаться новых мучительных конфликтов.

В холодную пасмурную погоду мы поехали в автомобиле по местности, окутанной серым тяжелым туманом.

Все печально, беспросветно, разорено: полуразвалившиеся дома с облупленной штукатуркой, бесконечные дороги, изъезженные тысячами тяжких колес, истоптанные тысячами копыт и кованых сапог.

И эти изнуренные серые фигуры, настолько подавленные горечью, заботами и несчастьем, что, казалось, никогда не смогут вернуть себе веру в жизнь.

Автомобиль трясся по размытой дождями дороге, разбрызгивая фонтанами коричневую грязь, обгонял медленно двигавшиеся колонны, толпы дезорганизованных, обносившихся, нагруженных случайным скарбом людей, некогда именовавшихся солдатами; нам вслед раздавались проклятия, и протягивались во мрак угрожающие кулаки.

Мимо – мимо…

Около двенадцати часов, промерзшие до костей, мы приехали в Спа.

Император жил на вилле Френез за городом.

Гофмаршал, генерал фон Гонтар[134], принял меня в приемной. Его лицо было серьезно и озабочено. В ответ на мои вопросы он беспомощно поднял обе руки, и это сказало мне больше всяких слов.

Вскоре вышел ко мне начальник моего штаба граф Шуленбург. Он с утра прибыл в Спа и до того момента, когда ему было сообщено о моем прибытии, он отстаивал у императора наши взгляды. Он был бледен, по-видимому, глубоко взволнован. Быстро, по-солдатски коротко, он рассказал о событиях, в которые мы были вовлечены, и просил меня со всей настойчивостью сильного, сознающего свою ответственность, верного императору человека сделать со своей стороны все, чтобы удержать его величество от необдуманных непоправимых решений.

Как мне рассказал Шуленбург, события до моего приезда развивались следующим образом:

Рано утром мой отец обсудил подробно положение с дежурным офицером своего Генерального штаба, майором Ниманом, и принял решение встретить угрожающую революцию с открытым забралом. С этим уже принятым решением император отправился на совещание, на которое были приглашены генерал-фельдмаршал и генералы Гренер, Плессен, Маршалл, Гинце, Грюнау и майор Ниман.

Генерал-фельдмаршал высказался первым. Он ограничился немногими словами, из которых, однако, можно было ясно заключить, что всякое сопротивление он считает бесполезным. Он сказал: я должен просить ваше величество об отставке, так как то, что я считаю себя вынужденным высказать, я не могу, как прусский офицер, сказать своему королю и государю.

Кайзер на это ответил только движением головы: сначала выслушаем, как обстоит дело.

Затем взял слово генерал Гренер – когда Шуленбург рассказывал мне содержание его речи, то мне казалось, что я вижу его перед собой и слышу его слова! Гренер, только две недели тому назад заместивший покинутый Людендорфом пост, был совершенно новым человеком. Он не знал тех препятствий, которые старому генерал-фельдмаршалу мешали высказать свое мнение. Весь характер его поведения, его манера речи выказывали какой-то новый тон грубого и демонстративного отречения от всей старой традиции. Казалось, что в этом именно пренебрежении к прошлому Гренер как бы стремится почерпать силы для того удара в сердце, который предстояло совершить.

Если бы то, что, по словам Шуленбурга, сказал в своей речи генерал Гренер, было действительно правдой, то это поистине означало бы конец: военное положение армий отчаянное – войска колеблются, на них нельзя больше полагаться – продовольствия хватит еще на несколько дней, – и наконец – угрожающий голод, мятежи и грабеж. Внутри страны революция пылает вовсю, войска отказывают в повиновении и в состоянии полного разложения перебегают к красному знамени. Весь ближайший тыл, железные дороги и телеграф, мосты через Рейн, депо и узловые станции в руках революционеров. В самом Берлине положение натянуто до того, что каждый момент может начаться столкновение, которое зальет город потоками крови. Повернуть же ставшие совсем ненадежными войска и, имея неприятеля в тылу, двинуть их внутрь страны для подавления гражданской войны совершенно немыслимо. При этом Гренер присовокупил, что к этому его и генерал-фельдмаршала взгляду присоединились также начальники штабов и большая часть представителей Верховного командования. В сущности, эта речь, хотя и не в совсем явной форме, предъявляла моему отцу требование об отречении.

Не проронив ни слова и глубоко потрясенный, выслушал мой отец речь Гренера, рисовавшую положение в самых мрачных красках. После нее наступило неловкое молчание. Заметив по движению начальника моего штаба, что он тоже хочет быть выслушанным, кайзер встрепенулся и обратился к нему: «Выскажите вы, граф, ваше мнение».

Тогда граф Шуленбург произнес длинную речь. Он начал с того, что нарисованная генерал-квартирмейстером картина положения не соответствует, на его взгляд, действительности. Так, например, войсковая группа кронпринца блестяще дралась в последнем долгом сражении, несмотря на все громадные трудности и предъявленные к ней сверхчеловеческие требования. И все же она сейчас, как и раньше, сохраняет порядок и не вышла из повиновения своим начальникам. Правда, она истощена громадными потерями, переутомлена и жаждет перемирия. Но если только перемирие будет достигнуто, а войскам дано несколько дней передышки, возможность выспаться и они хоть несколько будут обеспечены продовольствием, если вместе с тем командующим будет дана возможность войти в более близкое соприкосновение с частями и воздействовать на них, то можно будет вновь повысить общее упавшее настроение. Повернуть всю армию Западного фронта с тем, чтобы направить ее на Германию и вызвать тем гражданскую войну, конечно, невозможно, но этого совсем и не требуется. Единственное, что необходимо, – это решительное и мужественное подавление агитации и смуты, которую, к сожалению, слишком долго терпели без всякого сопротивления. Нужно немедленное энергичное подавление восставших в главных центрах мятежа, беспощадное восстановление порядка и авторитета. С продовольствием дело обстоит не так уже мрачно, как это обрисовал генерал Гренер. В результате энергичного подавления большевизма в тылу фронта все здоровые элементы в стране объединятся, и революционное движение будет быстро задушено. Таким образом, мнение Шуленбурга сводилось к следующему: никаких уступок перед преступным насилием, никакого отречения, но и никакой гражданской войны. Только вооруженное восстановление порядка в упомянутых отдельных местах. Поскольку это потребуется от них, войска в массе, несомненно, выполнят свой долг верности по отношению к императору.

Кайзер присоединился к этому взгляду. Таким образом, совещание свелось к спору между начальником моего штаба и генералом Гренером, который в течение обмена мнениями продолжал настаивать на том,