Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

уехал немедленно по окончании совещания домой, куда 1 октября за ним последовал и генерал-фельдмаршал, с тем, чтобы – как он сам говорил – в эти дни серьезнейших решений быть около его величества, информировать нарождавшееся новое правительство и укреплять взаимное доверие.

Уже второго октября выяснилось, что, по всем признакам, канцлером будет назначен – несмотря на первоначальные колебания – принц Макс Баденский. Его происхождение, а также его личность, казалось, служили верным залогом того, что он при неизбежном переустройстве всей внутренней политики империи сумеет обеспечить интересы престола. Во время предварительных переговоров принц стал как будто без всяких оговорок на официальную платформу партий большинства.

Февраль 1921 г.

Моя группа «Кронпринц» продолжала свою тяжелую оборонительную борьбу, когда я узнал об окончательном назначении принца Макса Баденского. В состав вновь образованного правительства вошли в качестве членов несколько социал-демократов. Это новшество означало, стало быть, в глазах мира перестройку внутренней политики империи, перемену системы управления в сторону большей демократизации и парламентаризма. Насколько такая конструкция власти, созданная под непосредственным давлением серьезного внешнего положения, окажется действительно способной сблизить противные стороны, еще нельзя было предвидеть.

4 октября мои войска опять отчаянно отбивались от наступавших по всему западному фронту армий неприятеля. На вершине и на склонах Шемэн де Дама, между Элеттой и Эн, в Шампани, по обе стороны ведущей от Сомм-Пи на север дороги между Аргоннами и Маасом, к востоку от Эн и по обе стороны дороги Монфокон – Бантевилль, – повсюду шли ожесточенные бои. 26 сентября нами были обнаружены у противника не менее тридцати семи наступающих дивизий, а кроме того, артиллерия, отряды танков и летчиков, казавшиеся неисчислимыми.

Наши старые воины дрались еще большей частью превосходно и с прежней непоколебимой стойкостью. Однако наряду с этим мы несли теперь потери людьми и материалом, каких раньше не знали. Учащались случаи утраты боеспособности отдельными дивизиями отчасти вследствие истощения сил, отчасти же – и это было самое страшное – потому, что войска заражались пацифистским и интернационалистическим настроением. Войсковым частям, храбро шедшим вперед, раздавались вслед возгласы: «штрейкбрехеры», или «затягиватели войны»! Сомнение в надежности товарищей разлагало силу и единство сопротивления; вследствие бездеятельности отдельных дезорганизованных частей окружались и попадали в плен боеспособные, стойкие части. Приходилось снимать с позиций такие ненадежные войска и заменять их надежными, но переутомленными частями. Так я был вынужден безумно тратить свой драгоценнейший материал. До сих пор я без слез не могу вспомнить непоколебимой самоотверженности верных, храбрых испытанных частей, до последней минуты исполнявших свой долг.

В этот день я поехал сначала на совещание с генерал-полковником фон Беном и начальником его штаба генералом фон Лоссбергом в Авен и оттуда в Монс к кронпринцу Баварскому, чтобы с ним и с начальником его штаба генералом фон Кулем обсудить положение. Мы сошлись на том, что в данных условиях нельзя отразить неприятеля, атакующего превосходными силами наши разбитые снарядами позиции. Для контратак у нас не хватало сил и мы не могли поэтому дать нашим бойцам необходимой передышки. Ввиду всего этого мы решили, очистив часть занимаемой нами территории, отойти с боем на тыловые позиции и выгадать путем сокращения фронта резервы, необходимые для продолжения сражения, длительность которого еще нельзя было предвидеть.

В следующую ночь, когда мои храбрые дивизии, измученные и изнуренные, отбивались от неприятеля, отступая шаг за шагом, – из Берлина была послана через Швейцарию нота президенту Североамериканской республики с предложением «справедливого мира» на основе выставленных Вильсоном 14 пунктов[125] и с злополучной просьбой о заключении немедленного перемирия.

Сражение продолжалось, и конца не предвиделось. Нашим войскам противостояли подавляющие своей численностью и своим техническим превосходством силы противника. Они сдерживали неприятеля, отбивали его удары, отступали, смыкались в новую линию и снова вступали в бой. Почти каждый день я был в окопах, видел наших бойцов и говорил с ними. Ложь, что боевой дух фронта упал. Нет, он был сильнее изнуренных и разбитых тел. Правда, в минуты досуга солдаты ругались, ругались, как всякий добрый немец; но как только их звал долг службы, они оказывались опять на своих постах. И странный результат имели эти непрерывные бои: они приводили к своеобразной чистке войсковых частей. Все гнилое и разложившееся попадало в плен. Оставалось одно ценное ядро армии. Эти немецкие бойцы, прошедшие через тысячи смертей, изнуренные плохим питанием и измученные непрерывными боями, давали армии все, на что только были способны. С благодарностью вспоминаю я их и тех, что остались на чужбине, и тех, которые теперь, рассеянные по германским городам и весям, вернулись к мирному труду за плугом, за наковальней, у письменного стола.

Противник продолжал наступление. Каждый день возобновлялись ожесточенные атаки. Воздух дрожал от непрерывной пальбы, – глухие удары разрывающихся снарядов, рев и гул, и грохот орудий не умолкали ни на минуту.

1-я армия отошла левым флангом в ночь на 5 октября за Свипп; чтобы восстановить связь с отступающей 7-й армией, она должна была также очистить выступ фронта под Реймсом и отодвинуть правый фланг до Конде. 18-я армия, которая в эти дни также была подчинена моему командованию, отошла с боем к позиции «Hermann», укрепления которой тогда еще были намечены только в самых общих чертах.

И вот, в это время, когда мои мысли принадлежали только фронту и вверенным мне войскам, – доходили до меня, как нечто чуждое и далекое, известия с родины: текст нашего мирного предложения президенту Вильсону, протестующие голоса из Парижа, – и затем нота Вильсона, уклоняющаяся от прямого ответа и требующая еще до перемирия нашего согласия на очищение всех оккупированных нами областей. Говорили о совещании правящих сфер с Верховным командованием по поводу образования комиссии по перемирию под председательством генерала фон Гюнделя[126] в качестве эксперта. Военный министр фон Штейн[127] вышел в отставку, и генерал Шейх[128] занял его место.

Сражение продолжалось. К концу второй недели бои стали постепенно затихать. Обе стороны были смертельно утомлены. Под необычайно сильным давлением неприятеля нами была очищена часть оккупированной области, но мы все-таки держались. Нигде неприятелю не удалось прорвать наших линий. 10 октября 3-я армия занимала новую позицию Брунгильды от Сен-Жерменмона вдоль северного берега Эны до Ретеля, восточнее Вузье, западнее Гранпрэ. Гальвиц[129] бился с американцами в промежутке между Сиври и Омонским лесом. 12 октября, согласно диспозиции, и 1-я армия заняла линию «Гудруны и Брунгильды», а 7-я армия дошла в своем отступлении до линии «Гундинга» за участком Уазы и Серры.

Обозревая общую картину военного положения, можно было убедиться, что перенесением обороны на более короткую и сильную линию удалось избежать крушения всего