Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

в вызывающе небрежной позе, держа руки в карманах, – настоящий образец неповиновения. Я прикрикнул на него, чтобы он немедленно встал, как полагается стоять германскому солдату, и мой окрик немедленно подействовал. После этого я обратился к окружавшим меня солдатам с кратким, но внушительным словом, стараясь подействовать на их чувство чести. Еще не кончив речи, я почувствовал, что мое дело выиграно.

Под конец выступил семнадцатилетний мальчик с Железным крестом и юношески открытым лицом и сказал: «Ваше высочество, не сердитесь на глупые слова, которым мы сами не придаем никакого значения; мы все вас очень любим и знаем, что вы всегда заботитесь о своих солдатах. Видите ли, мы уже три дня в дороге и не получаем никакого довольствия. Никому до нас нет никакого дела, и никто из офицеров нас не сопровождает. Не сердитесь на нас!»

Гул одобрения. Я протянул мальчику руку. Кончилось дело комически. Саксонец мне сказал: «Мы знаем, что у вас всегда есть папиросы для храбрых солдат, а курево у нас тоже вышло». Хотя эти «храбрые» солдаты отнюдь не заслуживали поощрения, я раздал им свои папиросы, просто войдя в их положение, которое, очевидно, было главной причиной их глупого поведения. Я сохранил впечатление, что эти люди не сбились бы с пути, если бы внутри страны и в тыловых частях не господствовала полная разруха.

Я привожу этот эпизод от 7 ноября только для того, чтобы показать, как слабо еще было движение, принявшее вследствие бешеной агитации столь угрожающие с виду размеры, и как спокойное и решительное поведение всегда действовало на этих в корне не испорченных людей.

К сожалению, ни военные, ни гражданские власти в тылу не проявили должной энергии и твердости. Было запрещено стрелять по мятежникам, и это открыло революции все пути.

Что касается поведения войск в эти дни, то я должен заметить, что они отступили в полном порядке и без всякого давления со стороны противника, лишь медленно следовавшего за ними. Надежда занять естественно и искусственно укрепленные позиции на Маасе подняла дух нашей армии.

Осталось упомянуть еще об одном эпизоде: 6 ноября наши парламентеры, посланные правительством для переговоров, перешли линию фронта на участке 18-й армии по дороге, ведущей из Ля-Шапель в Гиз.

Конец апреля 1921 г.

Почти два месяца прошло с тех пор, как я написал последние строки.

Каждый раз, когда я пытался описать эти тяжелые часы, я снова переживал всю горечь еще свежих страданий; позже меня отвлекали другие мысли и заботы.

В конце февраля я был в Доорне; двадцать седьмого мои родители праздновали сорокалетнюю годовщину своей свадьбы. Праздновали ли? Нет, это не был праздник. Все были грустны и подавлены в прекрасном и благоустроенном замке. Мать должна была лежать, и из-за слабости бодрствовала всего несколько часов. Так мало сил было у нее, что она еле говорила; и все-таки за каждую мельчайшую услугу благодарила: «Спасибо, милый мальчик!» – гладила тихо и нежно мою руку. Приходилось удерживаться, чтобы не расплакаться. С тех пор меня не оставляло предчувствие, что больше мне никогда уже не придется ее видеть и целовать. Все более поздние вести из Доорна были таковы, что уже не позволяли ни на что надеяться, и оставалось только молить о том, чтобы Бог сократил ее страдания.

Шесть недель после последнего свидания печальная весть о ее кончине пришла на остров[132].

Мы поехали в Доорн, и в долгие часы пути я никак не мог постичь, что она больше уже не будет со мной говорить, не будет смотреть на меня своими добрыми глазами! Она была тем магнитом, который всегда притягивал нас, детей, где бы мы ни были, к родительскому дому, она знала все наши самые сокровенные желания, надежды и заботы – и теперь она отнята у нас навсегда.

Изменившимся, пустынным и чуждым казались мне дом, парк и все окружающее.

Мой бедный отец! Как он ни крепился, я знал, что он потрясен до глубины сердца. В обществе приближенных и нас, детей, его поддерживала старая гордость, желание сохранить свое царственное достоинство. Но в одиночестве…

Долгую и тихую ночь провел я у гроба возлюбленной матери, оставаясь с ней в последний раз с глазу на глаз. В этой торжественной тишине, насыщенной запахом цветов, при мерцающем свете восковых свечей, являлась она мне в бесчисленных образах прошлого.

Я вспоминаю ее радость, когда я десятилетним мальчиком явился к ней лейтенантом, и первый мой парад прошел благополучно, хотя мои короткие ноги с трудом поспевали за длинноногими гренадерами.

Вспоминаю ее сияющее счастьем лицо, когда она первый раз заключила в объятия мою невесту и сказала мне: «Да, милый мой мальчик, ты сделал хороший выбор!» И до последнего дня эти две женщины нежно любили друг друга.

Вспоминаю ее сидящей целыми ночами у постели тяжело больных братьев Фрица и Иоахима – неутомимая сиделка, мать, готовая на самопожертвование.

Вспоминаю ее на придворных торжествах в полном блеске царственного величия. Стройная, благородная осанка, свежее и милое лицо, обрамленное пышными, рано поседевшими волосами. И в каждом слове столько простоты и сердечности, столько желания помочь, понять и приласкать.

И далее: я вижу ее в Новом дворце, в рабочем кабинете. Я заезжаю к ней в часы между утренней и послеобеденной службой. Расхаживая по комнате, делюсь с ней своими мыслями и заботами. В мелких конфликтах она мой духовник, всегда находящий правильное и достойное решение. Но и крупные вопросы и заботы о благе, о будущем отечества находят сочувственный отклик в душе этой женщины, столь далекой, казалось, от всякой политики.

Затем годы войны: заботы, заботы и заботы.

И наконец – катастрофа.

Я вижу ее в саду замка Доорн. Она сидит в колясочке, запряженной парой пони, а я, держа ее руку, иду рядом с ней. «Мой мальчик, здесь хорошо, но это не мой Потсдам, не Новый дворец, с моим садиком роз, не наша родина. Если бы ты знал, как часто меня мучает тоска по родине, по моей родине, которой я, увы, никогда больше не увижу».

Теперь она покоится в родной земле, к которой душа ее так страстно рвалась в последние месяцы.

На обратном пути я проводил ее тело до вокзала в Маарне и снова вернулся на остров.

Наступили дни, полные тихой грусти: не проходило ни одного часа, в который мои мысли не возвращались бы все снова к ней. Лишь в одном я нашел утешение: тысячи полученных мною писем свидетельствовали мне, что на родине ее не забыли, что любовь, которую она посеяла, взошла и расцвела пышным цветом.

Несколько дней гостил у меня мой шурин, герцог Брауншвейгский[133]. Сисси остается пока в Доорне, чтобы помочь отцу