Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

что события зашли уже слишком далеко, чтобы можно было возлагать какие-нибудь надежды на предлагаемые Шуленбургом меры. По его словам, восстание распространилось уже на всю страну, и восставшие, конечно, тотчас же отрежут всякую возможность снабжения оперирующих против них армий продовольствием. И, наконец, опять: армия ненадежна, и уже не стоит более на стороне его величества.

Эти взгляды генерала Гренера получили некоторое подтверждение в известиях, которые во время самого совещания канцелярия рейхсканцлера сообщила по телефону в Ставку. Известия говорили о кровавых уличных столкновениях, о переходе войск внутри страны на сторону революционеров и каждый раз сопровождались требованием об отречении. Насколько эти явно обязанные паническому настроению сообщения, настойчивость которых еще усиливала их впечатление, соответствовали действительности, – нельзя было, конечно, проверить.

Несмотря на это, кайзер оставался при принятом им ранее решении. Но ввиду столь непримиримого противоречия между обеими точками зрения на положение дел и вытекающие из них следствия, он, в конце концов, обратился к генералу Гренеру с определенным заявлением: так как мнение генерала в этом громадной важности тяжелом вопросе его не удовлетворяет, то он желал бы письменного доклада ему генерал-фельдмаршала Гинденбурга и генерала Гренера. В основу этого доклада должны быть положены суждения всех командующих армиями Западного фронта, которые все должны быть опрошены по этому вопросу. Мысль вести гражданскую войну не подлежит для него, конечно, никакому обсуждению, но он остается при своем желании отвести по заключении перемирия войска в порядке на родину.

На это генерал Гренер ограничился резким и нетерпеливым – как будто всякое оттягивание решения было в его глазах уже только бесполезной тратой времени – ответом: «Армия вернется домой в порядке под начальством своих вождей и командующих генералов, но не под начальством вашего величества».

На взволнованный вопрос моего отца: «На чем основываете вы это утверждение? Граф Шуленбург утверждает прямо противоположное!» Гренер только ответил: «У меня другие сведения».

После новой речи начальника моего штаба генерал-фельдмаршал решился, наконец, тоже нарушить хранимое им до сих пор молчание. При всем своем сочувствии, – сказал он, – духу воинской верности, которым проникнуты слова фон Шуленбурга, я практически все же вынужден согласиться с взглядом генерала Гренера, и на основании сведений, полученных Верховным командованием, как с фронта, так и из тыла, я полагаю, что подавить революцию в настоящее время уже невозможно. Он прибавил, что, подобно Гренеру, он не может больше уже отвечать за надежность войск.

Кайзер закрыл, наконец, совещание, повторив свое желание опросить всех главнокомандующих. «Если вы мне тогда сообщите, что армия не стоит более на моей стороне, то я готов буду уйти, – но не раньше!»

Это совещание и решение императора ясно обнаружили, что кайзер в интересах германского народа и ради сохранения возможности внутреннего и внешнего мира был готов пожертвовать собой. Поэтому Шуленбург в конце разговора добавил еще, что, каково бы ни было решение его величества по вопросу об императорской короне, он считает, что этот вопрос следовало бы резко отделять от вопроса о прусской королевской короне. Только об отречении императора, а не об отречении от престола прусского короля может и должна, в крайнем случае, идти речь, сказал он. Он развил свои соображения по этому поводу и указал также, что, по его мнению, тревожные телефонные сообщения из Берлина нуждаются еще в точной проверке. Основывать на них окончательное решение нельзя.

Отец мой уверил его в том, что он, во всяком случае, останется прусским королем и, в качестве такового, не покинет армии. Затем он затребовал от берлинского губернатора немедленных сведений о положении дел в Берлине и в ожидании их удалился с несколькими офицерами из своей свиты в сад. Генерал-фельдмаршал, генерал Гренер и граф Шуленбург остались в это время еще в комнате совещания, продолжая обсуждать вопрос, в частности, последние соображения Шуленбурга. Генерал-фельдмаршал при этом согласился с мнением начальника моего штаба, чтобы кайзер, во всяком случае, не отрекался от прусского престола. Генерал Гренер, напротив, отнесся к этому требованию скептически и отрицательно. Он сказал, что свободное решение императора в этом смысле, если бы оно имело место несколько недель тому назад, быть может, и оказало бы свое воздействие на общее положение, но что теперь оно, по его мнению, уже опоздало, чтобы иметь какое-либо значение, ибо вся Германия охвачена уже пламенем революции, с каждым моментом распространяющимся все далее и далее.

Все, что затем произошло, должно было только способствовать укреплению этого взгляда генерала Гренера, – конечно, для тех, в чьих глазах получаемые сообщения соответствовали действительному положению вещей и настроению умов в стране. От начальника Генерального штаба при берлинском губернаторе полковника фон Берге вскоре был получен ответ. Правда, с некоторыми ограничениями, но он подтвердил полученные из канцелярии рейхсканцлера известия: кровавые уличные бои, переход войск на сторону восставших, отсутствие у правительства каких бы то ни было средств для подавления движения. Вскоре по телефону был передан еще призыв принца Макса Баденского, в котором он указывал, что гражданская война неизбежна, если его величество в самый кратчайший срок не оповестит о своем отречении.

С этими известиями генерал-фельдмаршал, генерал Гренер и фон Гинце поспешили в сад к кайзеру, и в то время, как граф фон дер Шуленбург информировал меня о положении дел, они как раз докладывали ему содержание получениях сообщений.

Я отправился с начальником моего штаба к императору.

Он стоял в саду, окруженный небольшой группой.

Я никогда не забуду картины этой полудюжины людей в серых формах у обесцвеченных поздней осенью увядших клумб. Кроме этих людей, никого не было. Все было тихо. Вдали сквозь туман виднелся горный лес в своем осеннем убранстве бледной зелени, желтизны, золота и красной краски во всех оттенках.

Казалось, что кайзер остановился на минуту во время возбужденной прогулки с этими людьми. Взволнованно и с сильными движениями правой руки он разговаривал с окружающими, с генералом Бремером, фон Гинце. Иногда его взгляд направлялся на генерал-фельдмаршала, молча смотревшего вдаль, на престарелого генерал-полковника фон Плессена. В небольшом расстоянии от группы стояли генерал фон Маршалл, советник Министерства иностранных дел Грюнау и майор Гиршфельд.

Большинство присутствующих, подавленные и растерявшиеся, молча слушали, как окаменелые. Говорил только кайзер.

Мой отец заметил меня, подозвал меня к себе и сделал несколько шагов мне навстречу.

И только теперь, подойдя к нему, я мог заметить, как взволнованы были черты, как все дрожало в его похудевшем и пожелтевшем лице.

Он мне едва дал время приветствовать генерал-фельдмаршала и свиту. Затем он обратился ко мне. Остальные отступили немного в сторону, генерал Гренер отошел к дому. И тут полилась его горячая, стремительная речь.

Он откровенно излагал события, повторил многое из того, что мне только