Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

известия с балканского фронта пришли к нам 26 сентября. Они настигли нас как раз в тот момент, когда вся моя группа войск должна была отражать в тяжелых боях большое наступление неприятеля западнее Эне и по обе стороны Аргоннского леса от Реймса до Мааса. Несмотря на геройское сопротивление, мы под давлением превосходных сил неприятеля и танков должны были уступить целый ряд позиций. Под сильным давлением соединенных сил Антанты болгары должны были отойти на Македонском фронте, потеряв большое число пленных и громадные запасы военного материала, и болгарский министр-президент Малинов[118] – поскольку об этом можно было судить на основании кратких телеграмм и телефонных сообщений – решил, по-видимому, исправить эту военную неудачу вступлением в мирные переговоры с главнокомандующим неприятельского македонского фронта. Созданное таким образом положение было чревато для нас самыми серьезными опасностями, – выход Болгарии из войны мог означать для Центральных держав начало конца: оно открывало Антанте доступ к Дунаю; вторжение их в Румынию и Венгрию стало близкой возможностью. И действительно это известие вызвало величайшее смущение как в Верховном командовании в Авене, так и у кайзера. Сначала попытались было заткнуть образовавшуюся дыру. Благодаря влиянию болгарского царя[119] и наследника Бориса удалось задержать выход Болгарии из войны, и Верховное командование немедленно распорядилось об отправке на Балканы целого ряда дивизий с востока и нескольких австрийских дивизий, которые должны были укрепить этот сильно поколебленный фронт.

А между тем на всем германском западном фронте, начиная от Фландрии, вплоть до местности к востоку от Аргоннского леса, неприятель продолжал свои чудовищные атаки, отличавшиеся даже за время этой войны яростью. У нас было чувство, что концентрическое наступление неприятеля достигло своего апогея. И хотя под чудовищным натиском неприятеля мы вынуждены были отступить, мы чувствовали все же, что в общем, введя в действие свои последние силы, мы сможем еще продержаться. Только в глубине души, под этим отчаянным напряжением всех сил, неутомимо подстерегал каждого из нас мучительный вопрос: как долго еще?

Двадцать восьмого сентября я посетил своего брата Фрица, который на восточном крыле Аргонн вел со своей гвардейской дивизией тяжелый бой с американцами. Я знаю брата, как храброго, стойкого и трезвого офицера, отличающегося исключительной заботливостью о своих солдатах. Он привык к самым тяжелым испытаниям, первая гвардейская дивизия стояла всегда в самых опасных местах: у Ипра, в Шампани, на Сомме, у Шемэн де Дам, под Горлицей и в Аргоннах. В этот раз я нашел его сильно изменившимся. Исполненный безмерной горечи, он видел приближение конца, против которого он со своими людьми отчаянно боролся. Нарисованная им картина боев произвела на меня потрясающее впечатление: вся дивизия брата состояла из пятисот штыков в строю, штабы и служба связи дрались с оружием в руках в передовых линиях. Орудийная прислуга была до крайности утомлена, орудия износились, запасные части доставлялись из артиллерийских мастерских очень туго, довольствие было недостаточное и недоброкачественное. Что же ожидало их в будущем?

К тому же атаки американцев, хотя и неумело производимые, все же были нам страшны непривычными для нас приемами нападения. Противник наступал колоннами, которые наши еще сохранившиеся пулеметы скашивали тысячами. Опасность была не в этом. Страшны были танки, прорывавшие наши редкие цепи – на 20 метров по одному человеку! – и обстреливавшие нас с тыла. И только после такой подготовки вступала в бой американская пехота. Кроме того, американцы располагали необычайно большим количеством тяжелой артиллерии крупнейшего калибра. Подготовительный огонь противника своей силой и напряженностью далеко превосходил огонь у Вердена и на Сомме. В докладе его величеству в Спа я подробно описал отчаянное положение первой гвардейской дивизии. Кайзер говорил по этому поводу с Людендорфом, однако никаких мер для облегчения положения принято не было, да, вероятно, и не могло быть принято, ибо каждый солдат был нам нужен до последнего издыхания.

Мое внимание и мои силы были в это время целиком сосредоточены на вверенных мне войсках и крайне напряженных событиях на фронте. Почти ежедневно я бывал на особо угрожаемых участках фронта. Мои обязанности в качестве главнокомандующего «группой кронпринца» настолько поглощали меня, что я вплоть до октября 1918 г. не имел возможности следить с прежним вниманием за развертывавшимися тогда важными политическими событиями. А потому я не могу о них говорить, так же как о делах на фронте, на основании собственных наблюдений и суждений, а могу лишь вкратце поделиться тем, что мне передали другие.

30 сентября фон Берг неожиданно вызвал меня по телефону в Спа, где в Ставке Верховного командования ожидались чрезвычайно важные решения, касавшиеся как военного положения, так и внутренней политики, и наконец, вопроса о мире. Так как обычно меня ограничивали кругом моих военных обязанностей, этот вызов предвещал, по-видимому, нечто необычайное: надежды на то, что это будет поворот к лучшему, было мало.

Вести, ожидавшие меня в Спа, были действительно ошеломляющи даже для человека, внутренне готового к самым неприятным неожиданностям. Я набросаю лишь в самых общих чертах картину, которую я там застал.

В совещании, которое генерал-фельдмаршал Гинденбург и генерал Людендорф имели со статс-секретарем по иностранным делам[120], последний сообщил, что сделанные после совещания 14 августа попытки войти в сношения с неприятелем через посредство нейтральных держав не привели к положительному результату. В ответ на это признание иностранным ведомством своего банкротства представители Верховного командования заявили со своей стороны, что они ввиду разложения войск в тылу и на фронте, а также ввиду подавляющего превосходства сил противника считают военную победу невозможной. Если громадные усилия, которые неприятель делает в последние месяцы на фронте, и являются, по-видимому, также и с его стороны предельными, то все же наша задача, по мнению Верховного командования, может теперь только сводиться к тому, чтобы продержаться до конца, то есть до того момента, когда противник сам откажется от продолжения войны. Ввиду отсутствия резервов и дезорганизации в тылу этой цели можно будет достигнуть, лишь отойдя на более выгодные позиции и продолжая там оборону в продолжение осени и зимы. В течение этого времени необходимо добиться перемирия и приступить к мирным переговорам. Для оборонительной зимней кампании Верховным командованием были намечены позиции на Маасе, те самые позиции, на которые я и мой начальник штаба уже указывали непосредственно после нашего неудачного июльского наступления под Реймсом.

Еще грознее звучали привезенные статс-секретарем известия с родины, где общественное мнение, по-видимому, все более и более подпадало влиянию партий большинства. Здесь, по словам министра, борьба за государственную власть могла каждую минуту разразиться в открытую революцию. Партии большинства воспользовались создавшимися вследствие неблагоприятного военного положения