Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

но и уступала Трентино Италии. Ввиду того, что затруднительность нашего положения была мне лучше известна, чем кому-либо, я не мог не сочувствовать точке зрения графа, но указал ему, что его предложения встретят у нас на родине полное непонимание. Там, видя, что наши войска победоносно продвинулись вглубь неприятельской страны, вполне уверены, что наши дела идут хорошо; а потому и мысль об отказе от старых имперских областей, лишь бы добиться мира, должна будет показаться неприемлемой. Не говоря уже о том, что я к польскому проекту Чернина относился, безусловно, скептически, я не мог от себя скрыть все трудности, на которые должен был наткнуться его проект со стороны наших руководящих сфер. Тем не менее, я выразил графу готовность поддержать его точку зрения, в особенности перед высшим командованием.

Шаги, предпринятые после этого самим графом Черниным, не имели успеха. Имперскому правительству показалась предполагаемая жертва слишком большой; Бетман-Гольвега особенно пугал – насколько я могу судить – вопрос: как открыть рейхстагу и стране глаза на истинное положение вещей. Еще меньше сочувствия встретил граф у Верховного командования; Людендорф ему прямо заявил, что, пока наша армия не разбита, невозможно говорить об отдаче старых немецких областей, которые после долгого иностранного ига были вновь отвоеваны немецкой кровью. Я не отрицаю значения тех соображений генерала Людендорфа, которые он выдвигал в защиту своей точки зрения (они подробно изложены в его мемуарах); но я считаю, что они продиктованы оптимизмом превосходного солдата, а не разумом спокойно взвешивающего политика. Я со своей стороны старался свести проблему к простейшей ее формуле, которая гласила: угроза нашему престижу из-за уступки французских частей Эльзаса – или угроза самому существованию империи? Вот почему я тогда решительно настаивал на попытке пойти по указанному графом Черниным пути, но в результате обо мне заговорили, что я поддался панике и «струсил».

Голландские, шведские, испанские, в начале войны также американские военные миссии были часто нашими гостями. Среди них было немало хороших и симпатичных офицеров.

Неоднократно приезжали ко мне также делегации немецких парламентских деятелей: известные депутаты фон Гейдебрандт, Ольденбург-Янушау, Кемпф, Шульц-Бромберг, Тримборн, Фишбек, Давид, Герман Мюллер и др.

С Давидом, представителем социалистов большинства, у меня был во время его посещения летом 1917 г. продолжительный и интересный разговор. Хотя мы в наших взглядах, конечно, не сходились вполне, у нас нашлись все-таки некоторые точки соприкосновения. Когда я спросил Давида, каковы очередные требования его партийной программы, он подчеркнул необходимость закона о помощи безработным. На мое замечание, что очень трудно установить в каждом отдельном случае, чем вызвана безработность, Давид ответил, что предполагается ввести очень строгий контроль, исключающий всякие злоупотребления. Когда я теперь снова и снова читаю о громадных суммах, ассигнованных государством и коммунами на поддержку безработных, мне вспоминается иногда разговор с товарищем Давидом. Удалось ли ему и другим авторам закона провести на практике тот исключающий всякие злоупотребления контроль, о котором грезила их теория? Я искренно желаю этого, – но все-таки сомневаюсь. Впоследствии мне сообщили еще небольшой эпизод из поездки Давида в зону военных действий, эпизод, характеризующий его как доброго патриота: группа депутатов посетила один из участков фронта, желая ознакомиться с условиями жизни в ближайшем тылу. В небольшом местечке стоял отряд ландвера и еще некоторые другие части – все народ уже немолодой, который в военной жизни не находил никакой прелести. Некоторые из них узнали депутата Давида и заявили ему, что они уже довольно воевали и хотят домой. Тогда социал-демократ Давид сказал им речь, в которой напомнил, что каждый обязан исполнить свой долг, и бастовать в виду неприятеля никому не разрешается. Речь произвела должное впечатление.

С г-ном фон Гейдебрандом у меня был разговор в июле 1918 г., касавшийся нашего положения и целей войны. Меня поразил оптимизм, с которым он даже в этот момент смотрел на будущее. Он был глубоко потрясен, когда услышал от меня неприкрашенную правду и узнал, что уже давно на Западном фронте наши усталые, истощенные войска ведут отчаянную борьбу с подавляюще превосходными силами противника; когда я привел ему точные цифры в подтверждение своих слов и объяснял, как печально обстоит у нас дело с пополнениями, он с трудом поверил мне. Начальник штаба подтвердил и дополнил мои пояснения. Г-н фон Гейдебранд сознался мне тогда, что он до сих пор имел совершенно превратное представление о положении дел. Он и его партия в Берлине были неправильно информированы.

Неверной и тенденциозной информацией объясняется также слишком широкий размах военной программы пангерманской партии, столь многими осуждаемой. Партия эта, как и многие другие, не имела никакого представления о реальном ходе военных событий. Пангерманцы ставили себе задачей указать народу цели войны, во имя которых он сражается; Франция сражалась за Эльзас-Лотарингию, Англия – за господство на морях и торговую монополию, Россия – за Константинополь и проливы, Италия – за «порабощенные» провинции, – за что же сражалась Германия? На этот вопрос пангерманская партия хотела дать ответ, но простейшая и очевидная истина: «за существование, неприкосновенность границ и свободное развитие» – звучала для нее недостаточно сильно. А между тем то был единственно непоколебимый, сильнейший и достойнейший лозунг.

Несчастные события 18-го года заставили миллионы немцев вернуться от пленительных грез к суровой действительности. Вечный пример того, какие роковые последствия носит в себе искусственно взращенный оптимизм в оценке общего положения, особенно во время войны. Я утверждаю, что поражение Германии никогда не могло бы повлечь за собой столь ужасной катастрофы, если бы народом не владели иллюзии, поддерживаемые правительством и разрушенные ценой тяжелых ударов на фронте. Все думали, что дела идут прекрасно; теперь же все убедились в том, что были введены в заблуждение с расчетом поднять настроение. Этот туманный и легкомысленный оптимизм так прочно внедрился в народное сознание, что усталые люди, даже в момент напряженной борьбы, искали в нем прибежища. И лишь немногие находили в себе достаточно силы и мужества, чтобы ясно представить себе все последствия возможного поражения. Но именно в сознании тяжелых возможностей люди черпали силу сопротивления, ибо они понимали, что только крайнее напряжение может привести к победе, – неудача же – к уничтожению.

Боязнь правдивости и неискренность, вошедшие в кровь и плоть ответственных представителей власти, – жестоко дали себя почувствовать. Усыпляющим наркозом успокоительных заверений не поднять личную и коллективную душу на высшую точку напряжения; поднять ее можно только честным указанием на неимоверную трудность борьбы, которая ведется не на жизнь, а на смерть, на необходимость в превратностях борьбы ни на минуту не спускать натянутой струны, на неизбежность гибели в случае неудачи. Так и от нашей