Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

Операция была выполнена с точностью и имела блестящий успех: армия завладела линией высот Луппи-ле-Пти, на востоке – высоты Ранберкур, на северо-востоке Курсель-Суйи. Французская армия Саррайля[107] отступила под нашим ударом в среднем на 20 километров.

В день этого ночного успеха, значит 10 сентября, подполковник Генч вернулся из своего объезда войск обратно в Варенн. Его отзывы о положении за это время приобрели определенно пессимистическую окраску. Он заявил, что положение на правом фланге безнадежно, и потребовал от меня немедленного отвода 5-й армии. По его словам, 1-я и 2-я армии были лишь бегущими остатками прежних войск, 3-я армия держалась с трудом, а 4-я оставалась до известной степени в порядке.

Я заявил подполковнику Генчу, что о немедленном отступлении 5-й армии не может быть и речи, что никакой необходимости к тому ни по общему положению, ни по положению самой 5-й армии не было и что до возбуждения вопроса об отступлении необходимо обеспечить эвакуацию всех раненых во время успешной операции. Когда Генч, несмотря на все мои доводы, стал настаивать, я спросил у него, имеет ли он письменное полномочие, – такого полномочия у него не оказалось. Вслед за тем я заявил ему, что мы не в состоянии выполнить его желание.

После отступления с Марны грандиозный план Шлиффена рухнул. Условием его выполнения был быстрый разгром Франции. Я никогда не забуду того потрясающего впечатления, которое осталось у меня, когда 11 сентября в мою Ставку в Варенне явился генерал Мольтке в сопровождении подполковника Таппена, – предо мной был сломленный человек, которому было трудно побороть подступавшие слезы. По его впечатлению, вся германская армия была разбита и неудержимо отступала. Он заявил, что не знает, где это отступление остановится. Как он пришел к такому взгляду, мне было тогда непонятно.

Он был очень удивлен тем, что в штабе 5-й армии он нашел спокойную и благоприятную оценку положения, но это не изменило его взгляда, и, как и Генч, он потребовал от меня немедленного отвода армии. Так как никакого видимого основания для подобного преждевременного шага не было, между нами возник оживленный спор, в конце которого я заявил, что пока я остаюсь командующим армией и несу за нее ответственность, я не могу согласиться на немедленное отступление ввиду необходимости подобрать и бережно перевезти раненых.

Генерал Мольтке уехал в глубоком волнении. Этот разбитый человек внушал мне глубокое сожаление, но как солдат и военачальник я не мог понять такого душевного упадка.

Днем 11 сентября полковник Доммес передал мне вторичный приказ Верховного военного командования, предписывающий моей армии отступить в местность к востоку от С. Менегульда. При этом в приказе предлагалось двигаться по южной окраине Аргоннского леса. Командование армии приняло, однако, решение отойти далее к северу на линию Апремонт – Больни – Монфокон – Жеркур, так как представлялось нецелесообразным оставаться впереди четвертой армии, уже начавшей по приказу Верховного военного командования отступление, и так как противник, силы которого освободились, имел теперь полную возможность двинуться из Вердена в любом направлении и угрожать тыловым сообщением не только 5-й армии, но и всем войскам на западе.

5-я армия отступила только 12–15 сентября, после эвакуации всех раненых, в полном порядке и с чувством сильного превосходства в силах. Саррайль не решался напасть на нас и хорошо сделал. С высот к северу от Вердена я собственными глазами видел уход с позиций последних колонн 13-го и 16-го корпусов и при этом мог установить, что неприятель всюду следовал за нами кавалерийскими патрулями.

В течение войны я имел случай говорить с сотнями офицеров и с не меньшим числом солдат со всего фронта о роковых событиях во время первой битвы на Марне. Все повторяли одно и то же: мы совершенно отбили французские контратаки и сами перешли уже в наступление, повсюду обещавшее быть успешным, – как вдруг пришел никому не понятный приказ к отступлению.

Мой брат Эйтель Фридрих командовал в те дни первым гвардейским полком. Он мне впоследствии часто описывал с искренним возмущением ход сражения: «Отбив ряд французских контратак, мы вели наступление на французские позиции. Наши солдаты были сильно утомлены, но подвигались храбро и решительно вперед. Повсюду мы видели отступающих французов, победа была у нас в руках – и вдруг является адъютант с проклятым приказом немедленно остановить наступление и начать отход!» То были, по словам брата, самые мучительные часы его жизни, когда он со своими храбрыми людьми должен был пройти обратно весь отвоеванный в тяжелой борьбе путь и видел раненых, которые теперь неминуемо должны были попасть в плен. Наши бравые гренадеры никак не могли поверить приказу и все снова и снова спрашивали: «Почему мы должны отходить, ведь мы разбили французов?!»

И они были правы. Германская армия не была разбита на Марне, она была отведена назад своими начальниками. Битва была проиграна, потому что Верховное командование считало ее проигранной; она должна была привести к победе, несмотря на численное превосходство противника – соотношение было 1: 2, – если бы Верховное командование верно оценило положение и действовало целесообразно и решительно.

До этой мудрости я дошел не задним умом. Уже тогда, ввиду общего положения, у меня сложилось впечатление, что можно было без труда устранить все опасности, если бы мы сосредоточили все наше правое крыло на одной общей операции и усилили его путем технически вполне выполнимой переброски сил с левого фланга.

Генерала фон Мольтке я видел после этих мучительных дней только один раз.

Это было в главной квартире в Шарлевиле. Он был уже освобожден от своей должности; я нашел его склоненным над картами в маленькой комнате префектуры, сильно постаревшим, в подавленном состоянии. Картина была потрясающая. Слов я не мог найти и выразил ему свои чувства молчаливым рукопожатием.

Это потрясение свело его в могилу. В нем мы потеряли настоящего прусского офицера и благородного человека. Ложно понятое чувство долга заставило его взять на себя непосильную задачу – вопреки сознанию им своей несостоятельности. Это был его рок. Его – и наш рок.

Конец октября 1920 г.

Во второй половине этого месяца я был еще раз на том берегу. В день рождения матери, двадцать второго числа. Это были тихие, печальные дни в Доорне, ибо ни для кого из близких ее не тайна, что силы ее убывают и поглощаются страданием. Материнское сердце еще не примирилось с кончиной брата Иоахима, которого она, как слабейшего из нас, всегда окружала особою заботливостью. В самый день рождения она должна была лежать; сидя у ее кровати и держа ее похудевшую руку