Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

всемогущим падишахом, я уже очень быстро не испытывал никакого смущения. И при всем том выражение глаз у обоих властителей было одно и то же. Проницательно, умно, с бесконечным превосходством и мудростью смотрели их серые глаза, острые зрачки которых старость обвела резко очерченными белыми кругами.

Когда мы вместе с братом Эйтелем Фридрихом в чудное весеннее утро вошли на английской яхте «Сапфир» в Константинопольский рейд, открывшаяся перед нами панорама была поистине волшебной, а происшествия немногих дней, проведенных нами у Золотого Рога, еще усилили впечатление, будто мы видим сон из «Тысячи и одной ночи». Скоро после нашего прибытия на рейд нас приветствовал от имени султана его любимый сын, а к обеду мы отправились под эскортом эстрогульских драгун – бравых солдат на маленьких арабских лошадях – в Ильдиз-Киоск, где были встречены султаном во главе генералитета и придворной свиты.

Внешность Абдул Хамида была необычайно интересна: маленький, кривоногий, живой, он являл тип армянского семита. Он был с нами чрезвычайно ласков, я сказал бы даже, по-отечески ласков.

Нам отвели великолепный киоск в громадном дворце Ильдиз. Уже через полчаса султан явился к нам с ответным визитом. Приехал он в небольшой плетеной коляске, сам управляя быстрыми конями, в то время как вся громадная свита, в том числе и несколько толстых генералов, должны были бежать вслед за коляской. Султан ехал рысью, свита не отставала от него, и потому неудивительно, что вид многих сановников после такого бега был не особенно презентабельным.

Согласно обычаям страны Абдул Хамид мог говорить только по-турецки. Вследствие этого беседы с ним были довольно утомительны, ибо каждая фраза переводилась отдельно. Между тем султан прекрасно понимал по-французски, и было забавно видеть, как он, слушая мои рассказы, смеялся задолго до того, как переводчик с серьезнейшей миной передавал ему содержание моих слов.

Вечером предполагался в нашу честь торжественный обед, однако никто не знал, где он состоится, ибо султан настолько боялся покушений, что никогда не давал заранее знать о часе и месте подобных торжеств. К отчаянию гофмаршалов он делал свои распоряжения лишь в последнюю минуту. В конце концов, обед состоялся в одном из больших залов дворца.

Султан и я восседали за одним концом бесконечно длинного стола. Остальные гости, в том числе и мой брат, должны были сидеть в полуобороте направо или налево к султану.

О еде уже не приходилось думать, хотя, правда, для правоверного магометанина само созерцание священной особы султана заменяет пищу. Меня поразило, что на моем высоком хозяине была необычайно широкая и плохо сидящая форма, пока я не заметил при порывистом движении, которое он сделал, что у него под формой одета кольчуга. В разговоре султан выказал живейший интерес ко всем германским делам и хорошую осведомленность в самых различных областях. Так, мы беседовали о проблеме морских вооружений, о новейших успехах исследования полярных стран, о последних новинках немецкого книжного рынка, и в особенности о военных вопросах.

Последующие дни прошли для нас также очень интересно. Мы осматривали достопримечательности города и его окрестностей, причем старый султан выказывал нам самую трогательную заботливость.

В последний день нашего пребывания в Константинополе он пригласил нас на интимный обед в свои частные покои. Присутствовали только германский посол, моя свита и любимый сын султана. Султан, любивший очень музыку, попросил меня сыграть ему что-нибудь на скрипке. Принц аккомпанировал мне на рояле, и мы сыграли отрывок из «Сельской свадьбы», каватину Раффа и «Rêverie» Шумана. Затем разыгралась трогательная сцена. Чтобы приготовить султану сюрприз, я разучил с моим штабным врачом Виденманом турецкий национальный гимн. Когда мы кончили играть, султан, совершенно растроганный, обнял меня, и по его мановению явился адъютант, неся подушку с серебряной и золотой медалью «за преуспеяние в искусстве и науке» (für Kunst und Wissenschaft), которые властитель всех мусульман нацепил мне на грудь. Затем он показал нам еще свой частный музей, в котором были собраны все подарки, полученные им и его предками от европейских государей. Среди многочисленного хлама было и несколько ценных и красивых вещиц. Так, припоминаю янтарный шкафчик, поднесенный одному из султанов Фридрихом Вильгельмом I[19].

Это свидание с Абдул Хамидом было для меня одной из самых интересных встреч с иностранными государями.

* * *

Мне было двадцать девять с лишком лет, когда я, назначенный командиром второй роты первого гвардейского пехотного полка, снова вернулся к военной службе. Полное удовлетворение доставляла мне разносторонняя работа в этой ответственной должности, которую я занимал два с половиной года. Особенно меня радовало, что мне вверили именно вторую роту, ибо я хорошо знал всех моих унтер-офицеров еще с того времени, когда был лейтенантом.

Командиры роты, эскадрона, батареи, а также полковые командиры образуют как бы хребет всей армии, ибо круг их обязанностей предоставляет каждой личности самый широкий простор для руководства и воспитания солдат. Однако не меньшее значение принадлежит в роте личности «ротной матушки» – фельдфебеля. Фельдфебель моей роты – Вергин – был человеком, самоотверженно преданным своим обязанностям и служившим для всех остальных примером. С раннего утра до поздней ночи его мысли были заняты только королевской прусской службой и заботой о благе вверенных ему ста двадцати гренадеров.

По существу мы, ротные командиры первого гвардейского полка, имели легкую и благодарную работу. В унтер-офицерах не было недостатка, и весь унтер-офицерский корпус состоял из прекрасных, понимающих свое дело людей, столь же превосходно было и ежегодное поступление новобранцев. Это были все сплошь хорошо воспитанные молодые люди, из которых многие уже в четвертом поколении служили в полку или даже в той же самой роте. Зато некоторые затруднения в нашей гвардии мы имели с ростом нижних чинов: широта груди у многих не соответствовала их росту, и приходилось тщательно следить за тем, чтобы именно эти люди вначале не слишком переутомлялись работой. Впрочем, мои долговязые гренадеры могли невероятно много есть! Особенное значение в своей роте, так же как потом в подчиненных мне войсках, я придавал выправке и дисциплине. Наши ружейные приемы, так же как и строевые движения, могли служить образцом для других, и сами гренадеры гордились своей безупречной обмундировкой.

Моими основными принципами были: немного службы, но зато уже энергичная служба; вообще же оставлять людей по возможности в покое; много отпусков, веселый дух в казарме, прогулки, осмотры достопримечательностей в городе и окрестностях, при случае также посещение театра. При этом мне, к моей радости, всегда удавалось обходиться самым минимальным применением дисциплинарных наказаний. Мои люди уже скоро очень хорошо знали, что, когда кого-нибудь из них надо было наказать, их ротный командир страдал от этого более чем наказуемый. Я старался