Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

В санвзводе появились: риваноль, стрептоцид белый, сульфидин, наркотики, настойки. А раз появились лекарства, нашлись и больные.

В отряде способные к физическому труду направлялись ежедневно на рытье окопов, для создания защитного пояса Москвы. Земляной грунт здесь очень тяжелый. Лопата порой оказывалась бессильной, и приходилось прибегать к кайлу. Работали на рытье окопов с восхода солнца и до захода. Появились простудные и желудочные заболевания. Развивался фурункулёз. Пришлось в ближайшей деревеньке, в полукилометре от лагеря, занять хату. Организовали вначале только амбулаторный приём, а потом пришлось создать и «стационар» на пять человек, на большее не позволяло место.

Мы с Круком с утра направлялись в амбулаторию для приёма больных. Я специализировался больше на перевязках фурункулёзных, применял в этом случае раствор риваноля. Однако излечения фурункулёза мы не достигали, а лишь временно и отчасти задерживали процесс. Внести поправку в обмен веществ в организм у нас не было возможности. Особенно страдал от фурункулёза Подлинев Дмитрий Иванович, агроном с Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. В то же время он категорически отвергал наше предложение вернуться «по состоянию здоровья» в Москву.

Стационар наш всегда заполнен. В нём мы организовали несколько усиленное питание для лежачих больных, и потому туда велась запись на очередь. В целях же профилактических и чтобы поддержать силы наиболее слабых, мы по очереди клали людей в стационар на пять суток, если даже человек был здоров.

Как-то ко мне пришёл товарищ Кольман[33], командир нашей минометной роты. У него ноги в кровавых мозолях. Он ходит с палочкой, еле передвигая ноги. От нас из амбулатории Кольман ушёл через 2–3 часа без палочки. Опыт марша первой ночи из Москвы в лагерь «Мцыри» многому научил нас, и никакие мозоли уже не страшили нас. Марганцовка выручала.

По отряду пронесся слух, что Щербаковский (Ростокинский) районный комитет партии прислал нам Красное Знамя. Вручать знамя будут в трёх километрах от нашего лагеря. И действительно, командир нашего батальона отобрал 15 человек лучших ополченцев для принятия знамени. В эту группу вошёл и я.

Вручение знамени состоялось на опушке леса, среди природы, в солнечное утро. Знамя принимал командир полка. Нас поразило, как он неуклюже принял знамя, какой неловкий поворот сделал, отходя со знаменем, и не через левое, а через правое плечо. Отмечаю всё это потому, что мы не любили командира полка, не видя его. Не зная лично. Не любили потому, что не только не видели и не чувствовали его заботы о нас, а даже наоборот. В дальнейшем он причинял нам немало горя, но об этом в своём месте.

Зато особой нашей любовью пользовался командир батальона, кадровый офицер, старший лейтенант. Что касается отношения самого комбата к нам, то оно выражалось в его короткой фразе по нашему адресу:

– Горе вы моё…

Наш лагерь в лесу расположился близко к опушке. Нам видно, что большое клеверное поле колхоза стоит неубранным, хотя пора косить его подошла. Он отцвёл и завязались семена.

Решили помочь колхозу. Связались с председателем. Он снабдил нас косами, плохо налаженными. И теперь рано по утрам, по росе, человек 10–15 ополченцев выходили в поле на косьбу клевера. Но даже по росе клевер косился с большим трудом, так как перестоял, вытянулся, перепутался, да и косы не отбиты. За несколько дней нам удалось выкосить около полугектара.

Но вот наступил долгожданный и желанный момент в жизни батальона – его вооружение.

Привезли несколько ящиков винтовок. Они оказались трофейными, немецкими, с кинжальными штыками и с запасом патронов по 200 штук на винтовку. Винтовки совершенно новые, магазинного образца, густо смазанные тавотом. Одновременно с раздачей винтовок каждому ополченцу выдали: 200 патронов, брезентовый подсумок, противогаз, стеклянную флягу в матерчатом чехле, вещевой мешок, одеяло, сапёрную лопату.

Сколько радости доставили нам винтовки! Меньше стало больных. Ожили люди. Приём в амбулатории сократился. Сидим, чистим и перечищаем винтовки, точим кинжальные штыки. Сознание силы подняло моральное состояние ополченцев. Как с любимым детищем нянчимся мы с винтовками, не вникая пока в боевую способность этого оружия, которое было единственным вооружением во всём батальоне. Даже у комбата автомат появился только в д. Еськово, под Вязьмой.

Появились у нас еще два маскировочных летних костюма. Каждому хотелось теперь попробовать надеть костюм и по-пластунски проползти 100–200 метров по траве в лесу.

Одно обстоятельство сменялось другим.

Нам предложено сдать паспорта. Под расписку, что мы сделали очень неохотно, не веря, что паспорта будут сохранены. Некоторые утаили паспорта.

А на следующий день нам раздали небольшие пенальчики из чёрной пластмассы. В пенальчике находилась напечатанная на бумаге анкетка с вопросами: фамилия, имя, отчество, название части, адрес семьи, – на случай смерти.

Тягостное настроение внесли пенальчики в наши ряды. Правда, мы не безоружны. «В руках у нас винтовки». Но винтовки прошлого, они явно не на уровне современной военной техники. С такой винтовкой рассчитывать на победу над хорошо вооруженным врагом равносильно тому, чтобы тешить себя несбыточными мечтами. Траурные пенальчики подчёркивали наше отсталое вооружение, говорили скорее об обречённости, о смерти, иначе раздача пенальчиков теряла смысл.

Удивительно, что партийная работа у нас до сих пор не налажена. Ячейка не организована, хотя у нас насчитывается не менее 30 членов партии, да человек 20 комсомольцев. Это очень плохо, так как члены партии лишены возможности играть авангардную роль.

Состав нашего санвзвода пополнился товарищем Капустиным Петром Ивановичем[34], москвичом, членом партии с августа 1917 г., бывшим помощником секретаря Московского облисполкома. Он, как и я, в 1938–1939 гг. подвергался репрессии, и это нас особенно сблизило. Дружба и взаимная привязанность продолжалась у нас до самого 9 октября 1941 г. – трагического последнего прощанья с Капустиным.

Узнав, что в Осташево имеется аптека, мы с Капустиным отправились туда, чтобы пополнить запасы санвзвода. Но в аптеке мы не встретили сочувственного отношения. Нам дали граммов 10 керотина, полкилограмма ваты и три бинта. Протестовать мы не решились.

На большом марше

30 июля 1941 г. Лесной лагерь, там же, вблизи Осташева.

Ясный солнечный день. Лагерь просыпается. Часов 8 утра. И вдруг среди обычного оживления раздаётся команда:

– Приготовиться к движению!

И заволновались люди. Загудел, зашумел лагерь, как потревоженный улей.

Капустина направили в амбулаторию, привести из стационара больных.

Это у нас первые трудные сборы к движению. В самом деле, надо было собрать собственные, еще не отосланные в Москву вещи. Одеяло превратить в скатку. Надеть на себя винтовку, подсумок, противогаз, стеклянную флягу, нацепить лопату… Остаётся ещё ватник. И вот так обряженный ополченец, при температуре воздуха не менее 20 градусов в тени,