Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

Но вот беда. В «столовой» естественно образуются на земле отбросы – каши, хлеба, костей и проч. Под влиянием летних горячих солнечных лучей всё это разлагается, и скоро «столовая» стала доставлять нам много хлопот. Она «благоухала», привлекая ворон, сорок. И трудно уже было найти на полянке для приёма пищи чистое место.

Как быть? Командование решило, что убирать «столовую» должен санвзвод. Пришлось нам взяться за это очень трудное дело. Собирали отбросы, рыли ямки и тут же закапывали отбросы в землю. Однако, несмотря на наши усилия, стало совершенно очевидным, что санитарное состояние «столовой» с каждым днём прогрессивно ухудшается и грозит в дальнейшем неминуемой катастрофой. Но пока другого выхода нет.

Жёсткого распорядка дня у нас нет, как это полагается для воинской части. Читаем, разговариваем, пишем письма, создаём себе шалаши из подручного материала, главным образом из веток. Словом – робинзоны…

В нашем санвзводе оказался один товарищ – плотник. И мы решили соорудить для санвзвода сарай со спальным отделением. Достали пилу, топор, косу. Напилили в осиновом жердяке слег. Гвоздей нет – не надо. Прибегаем к простейшему способу – укрепляем слеги, укладывая их в паз. В результате двухдневной работы у нас получился решетчатый сарай с полезной площадью около 20 кв. метров.

Косой накосили камыша, осоки, пырея и покрыли им крышу. В общем, получился завидный сарай. В сарае распределили места для спанья на земле по ¾ метра на человека в ширину, без лимита на рост. Отвели место для «приёма больных». А такие были.

Я, до самозабвенья влюбленный в декоративное садоводство, решил оформить участок санвзводовского сарая цветником. Обошел окрестности. Наткнулся на заброшенную оранжерею усадьбы «Мцыри». Но там ничего подходящего не нашёл. Пришлось обратиться к богатой природе полей и лугов Подмосковья.

Накопал белых и жёлтых ромашек, розово-фиолетовых смолёвок, синеглазых генциан, колокольчиков. Надрали дёрна. Вооружились лопатами и разбили около сарая очень занимательный, обложенный газонным дёрном цветник, мимо которого никто не мог пройти без улыбки и чтобы не остановиться на пару минут. Нашлись подражатели-неудачники. Цветы посадили, но ухода не организовали. Наш цветник пользовался хорошим уходом и поэтому всегда сохранял привлекательный вид.

Учебные занятия пока не ведутся, если не считать мальчишеской военной игры в «тревогу». Игра заключается в том, что в случае сигнала «тревога» мы должны рассредоточиться и занять каждой группой определенное место, замаскированное деревом или кустарником.

Нашему санвзводу отведено место в небольшом соснячке. И как только раздаётся в подвешенную часть рельса удар «тревога», мы должны стремительно занять своё место и ждать отбоя. Иногда, впрочем, оказывался «раненый» и мы должны были подобрать его и снести в «приёмный покой» нашего сарая.

«Тревога» продолжалась иногда 10–15 и более томительных минут среди общего молчания. Мы не видели смысла в этой игре и поэтому очень отрицательно реагировали на сигналы «тревоги».

Но жизнь брала своё. Постепенно свыкались со своим положением, внося в него и разнообразя время от времени возможные поправки и новшества.

Однажды узнали, что от нашего лагеря до ближайшей станции железной дороги Крюково всего 4–5 километров. Нашлись товарищи, которые, пользуясь нашей вольготной жизнью без жесткой дисциплины, побывали на станции, бросили открытки родным, и скоро на опушке парка усадьбы можно было встретить гостей из Москвы, которые, как правило, привозили продовольствие, бельё, папиросы, кое-что из необходимого в обиходе.

В части связи с Москвой я занимаю пуританскую позицию. Уехал, и конец. Непосредственная связь прервана. Да и не хотелось беспокоить близких дорогих людей. Эти свидания на опушке парка трудно было кончать, и редко-редко обходилось дело без слёз, особенно со стороны жён, матерей, детишек. Кроме того, очень не хотелось, чтобы мои близкие видели, как в общем бесцельно и пусто проводим мы время и как примитивно устроена наша жизнь. Трудно найти оправдание нашему пребыванию в лагере в данных условиях… Патриотический подъём духа в таком походе таял.

Я решил ограничиться писанием писем. Так, 11 июля 1941 г. я писал домой: «Милые родные ребята! Привет горячий, дружеский. Не ищите меня. Мы в походе. Наслаждаюсь пока природой Подмосковья. В июле буду в Москве, чтобы уплатить членский партийный взнос. Живём буквально прекрасно. Купаемся. Еда хорошая. Товарищи тоже. Обстановка – лес, солнце, луна, пенье птиц… Обо мне не беспокойтесь. Писать мне не надо, адреса дать не могу, так как его у нас пока нет. Сейчас мы километров 40 от Москвы».

Это для моей семьи первая весточка после того, как мы простились «до послезавтра» у калитки школы в день перевода нас на казарменное положение.

Ответа на свою открытку я, конечно, не получил.

Естественно также то, что наш санвзвод не располагал достаточными данными для того, чтобы развить терапию – пока не было раненых. Если кто болел, мы давали лекарство в гомеопатических дозах. К счастью, пребывание на лоне природы, солнечные тёплые дни, строгий режим пищи – всё это и без нашей терапии хорошо действовало на повышение тонусов жизни. Очень успешно терапию заменяла «психотерапия». Выручало нас и то, что некоторые товарищи, особенно слабые здоровьем, отпрашивались к врачу в Москву и иногда не возвращались.

13 июля послал домой открытку с извещением, что 23 июля буду в Москве. Отпустят уплатить членский партвзнос. Я писал: «Живу прекрасно, в лесу, в хижине из хвойных душистых веток. Круглые сутки на воздухе»…

Почему-то у нас не торопились с созданием партийной организации.

Однако обстоятельства совершенно неожиданно для нас резко изменились.

16 июля в тёмную безлунную ночь, когда беззаботный первый крепкий сон царил в нашей отряде, раздалась и полетела от часового к часовому команда:

– Тревога!.. Подымайсь!.. Приготовиться к движению!..

Вскакиваем. Сборы недолги. Строимся. Продираем глаза. Слышится приглушенный шёпот. Небо сплошь покрыто низкими тёмными тучами. Накрапывает мелкий частый дождик. Он не перестает моросить и постепенно переходит в более частый и крупный.

Построились. По порядку номеров рассчитались:

– Семьдесят восемь полных и один…

– Смирно!.. Направо!.. Шагом марш!

…Непроглядная темень. Скользящими по размокшей земле ногами нащупываем дорогу, погружаясь всё больше в ночное пространство.

В неизвестном направлении

…В начале нашего ночного марша в неизвестном направлении мы идём той же дорогой, по которой пришли к «Мцыри». Одно время даже казалось, что нас ведут обратно в Москву. Но если бы это было так, то около пригорка, на котором мы несколько дней назад отдыхали и лечили ноги и который ощущался теперь даже в ночной темноте, мы