Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

ни какие-либо испытания. И не потому такое настроение, что в бой безоружных не пускают, что в таком разнопёром, сугубо штатском одеянии в широкий свет выпустить нас нельзя. Нет. Глубокая вера в партию Ленина – Сталина, в её мудрость, что почём зря даже волос с головы нашей не спадёт, создавала тихое, мирное настроение. Такие мысли я читаю на лицах товарищей. Такое выражение у моего соседа слева – Дмитрия Ивановича Подлинева[29], агронома-растениевода. Беспартийного. На лице его нет и тени тревоги. Своими свободными руками он мерно размахивает в такт марша. Он не вглядывается вдаль, как это бывает у людей, ожидающих впереди чего-то необычного. И только тогда, когда в его ревматических ногах почувствовалась усталость, он кинул в мою сторону:

– Хорошая тренировка! Но дальше Рижского вокзала, наверное, не пойдём…

Слушаю Дмитрия Ивановича и думаю: у нас не было ещё таких острых переживаний, в которых любое физическое страдание – голод, холод, боль бесследно подавляются, перестают чувствоваться…

Так безмятежно, как беззаботно течёт и журчит ручеёк, чтобы потом включиться в бурное мощное течение реки с излучинами, порогами, шагали наши нестройные ряды вдоль Ярославского шоссе, с каждым шагом приближаясь к началу 1-й Мещанской улицы, Ржевскому вокзалу.

Шла масса людей с высоким патриотическим наименованием – Народное ополчение – ещё не осознавшая себя до конца, ещё не пробудилось в массе в полной мере чувство ответственности перед Родиной, сопряженное с героизмом и самопожертвованием.

Нам ещё казалось всё таким естественным. И то, что мы идём в неизвестном направлении и с не известным нам заданием, и то, что улицы с каждой минутой становятся всё более безлюдными, и то, что трамваи, автобусы, троллейбусы теперь почти пустые, заканчивают свои рейсы и спешат в парки, торопливыми звонками и сиренами возвещая о своём разбеге.

Однако чем дальше, тем всё больше осложнялась обстановка и будила в нас новые, дотоле дремавшие переживания. Как молодые ростки, только что выглянувшие из-под земли, у нас просыпались новые чувства и согревали нас особой теплотой.

Это произошло после того, как мы свернули с Ярославского шоссе и пошли по Трифоновской улице за Ржевским вокзалом. К этому времени улица была уже совершенно безлюдна, и только дворники в белых фартуках несли свою ночную вахту под сводами тёмных притихших подворотен. И это безлюдье на улице, и эта тишина, и будто покинутые людьми дома без единого огонька в окнах пробудили в нас новое чувство. Ещё вчера, оставаясь дома, мы спали в привычной домашней обстановке. А вот сегодня, добровольно, движимые велением сердца, мы в рядах Народного ополчения, бодрствуем. Чтобы другие могли спокойно спать, идём вперед, и не известно, когда и где кончится наш путь. Значит, мы уже не обыватели. Значит, мирному гражданскому бытию конец.

Наступил и для нас в какой-то форме первый день активного участия в Великой битве по защите Отечества и его государственности. Мы уже получили какое-то ответственное задание, наш людской поток вливается в бурный поток событий со взрывами бомб, с пушечной канонадой, с атаками, наступлениями и отступлениями, с неминуемыми жертвами людьми.

Так просыпалось и определялось сознание того, что мы защитники Родины, добровольно взявшие на себя в своей роли ответственность за судьбы советского народа. И это большое чувство заслонило собой те физические нескладицы, которые до того нет-нет, да и напоминали о себе. И если бы в эти минуты нам раздали винтовки, думаю, что каждый из нас, ополченцев, непременно с поцелуем ло́жа принял бы её и дал бы клятву не выпускать винтовку из рук до той счастливой поры, когда на Советской земле не останется ни одного гитлеровского солдата.

Мы не знали тогда, что не пройдет и ста дней, как наша верность Родине будет подвергнута жестоким испытаниям. И что немногие из нас вернутся с поля…

– Видишь, – говорит мой друг-товарищ Клейман, бывший директор павильона «Воронеж-Курск-Тамбов», – дело-то, видимо, серьёзное. И в нашем участии надобность подошла. Значит, надо подтянуться. Это уже не ямы-щели копать, да с покалеченным стариком-кольтом возиться…

Наши ряды оживают тихим говорком. Ясно, что не школа-казарма ждёт нас впереди. Мы не просто на тренировочном марше. Надо готовиться к встрече с большими событиями. Незаметно для нас самих, без команды и понукания, мы ускоряем шаг, ноги крепче ступают на булыжную мостовую Трифоновской улицы.

Идём и идём… Но вот вдали замаячил Савёловский вокзал. Будем погружаться в вагоны?! Куда же это нас направляют?!

Но нет. И Савёловский вокзал остаётся позади. Идём в сторону Белорусского вокзала. Силуэт вокзала подсказал нам многое. Значит, нас ждут смоленские рубежи, от которых, мы хорошо это понимаем, для врага прямая столбовая дорога на Москву… Ряды наши при приближении к Белорусскому вокзалу на какое-то мгновение притихли, замедлились шаги в раздумье, а потом, как частый вешний дождик по листве, зашуршал, ожил разговор в наших рядах. Казалось, всё ясно…

Но нет. Едва ступив на площадь вокзала, передние ряды наши слышат негромкую команду:

– Полуоборот направо! Левое плечо вперёд! Шагом марш!

– Мать честная, – восклицает Подлинев, – если не смоленское направление, то куда же?

– Куда? На Ленинградское шоссе, а с Ленинградского на Ярославское и в казарму, – разочарованно говорит кто-то позади меня.

– Говоришь, в казарму? Ты что, забыл там старые башмаки?!

Минутное разочарование погасила своей дивной красотой развернувшаяся перед нами панорама.

Наш отряд втянулся в чудесную, в беспредельную даль Ленинградского шоссе-аллеи, которая в эти напряженные дни и в эти уже предрассветные часы представилась нам в незабываемом очаровании, давшем неиссякаемую зарядку безграничной преданности Родине и неутомимо лютой ненависти к врагу, нарушившему нашу мирную жизнь.

Мы вступили точно в царство какого-то доброжелательного волшебника. Полное и абсолютное безлюдье и тишина. Стрелой выструнилось шоссе и пропадает где-то в предрассветной мгле. В полумраке кажутся завороженными стройные ряды лип. Воздух напоен ароматом их медоносных цветов. Гигантскими кажутся деревья старого Петровского парка, силуэты зданий, строений…

Шагаем по этому сказочно красивому в предрассветных сумерках волшебному парку. Впереди ему не видно конца, а если оглянешься – замкнулся парк и позади. А вот направо от нас и самый дворец волшебника – чудесное, сказочное творение петровских времён.

В сумраке дунул предрассветный ветерок, эстафетой понёсся по рядам стройных лип. Зашептала листва. О чём? О том, что идут защитники Отечества? Возможно. С ветерком сильнее потянуло медвяным ароматом, таким крепким, таким сладким, как напутствие, как незабываемый высеченный в сердце наказ: не щадя самой жизни своей, грудью защищать эту московскую красоту, не отдать её на поруганье поганым, как не отдали её, ещё младенческую, наши отцы,