Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

В казарме я устроился на втором ярусе свежесколоченных нар топорной работы. Разостлал одеяльце. В изголовье положил пальто и полотенце и блаженно растянулся, отдыхая от стольких пережитых волнений: прощанье с друзьями, близкими, со скоропалительной передачей служебных дел.

Казарма волновалась. Ополченцев, оказавшихся сейчас на казарменном положении, больше всего сейчас волновал вопрос: каково назначение нашего ополчения и какая задача будет поставлена перед нами?

Не было никакой ясности в этом главном вопросе. Никто из нас не мог ответить на него с определенностью. Мы все хотели бы послушать хотя бы два доклада, к примеру, на такие темы: о народном ополчении на защите Родины в прежние времена и цель и задачи нашего Народного ополчения. Однако таких бесед с нами не проводили, и мы «плавая» в этом коренном вопросе, строили всевозможные планы, теории и варианты. Прибегали к домыслам, осмысливали обстоятельства в силу своего разумения.

Потому и волновалась казарма. Потому и я, едва переступив порог казармы и едва обосновавшись на нарах, стал участником своеобразной дискуссии, которую можно разделить на два главных положения.

Сторонники одного, учитывая возрастной состав ополченцев и их военную подготовку в условиях современной военной техники, утверждали, что наше народное ополчение создаётся для малых дел: несения караульной службы – для охраны мостов, складов, железных дорог и т. п., а также для санитарного обслуживания раненых.

А противники «малых дел» считали, что сторонники такого положения явно принижают роль и задачи Народного ополчения.

– Позвольте, – горячо говорили они, – вспомните Нижегородское Народное ополчение XVII века. Кузьма Минин[26], простой посадский человек, вместе с военным руководителем Народного ополчения Пожарским[27] обессмертили в веках своё имя и заслужили великое признание потомства. Конечно, не потому, что созданное ими Народное ополчение охраняло мосты, склады, носило раненых…

– Вот видишь, – отвечали на это другие, – мы не историки и нам никто не объяснял этого.

А сторонники «больших дел» продолжали развивать свою теорию:

– Созданное в 1611 г. русским народом Народное ополчение ставило перед собой задачу большого исторического и военного значения – освобождение Москвы, столицы России, от польско-шведских интервентов. Именно эта благородная и возвышенная патриотическая идея легко овладевала умам и чувствами людей и привлекла в Народное ополчение около 100 тысяч человек, для того времени – огромную армию. Причем вся грандиозная работа по формированию и обучению военному искусству, по обеспечению снаряжением, вооружением, денежными и материальными средствами – всё осуществляло само Народное ополчение, поскольку центральная государственная власть была парализована…

Очень внимательно слушали товарищи такие исторические толкования.

– И именно великая идея освобождения Москвы, овладев массами, сделала то, что Народное ополчение уже в августе 1612 г. в кровопролитных боях разгромила армию гетмана Хоткевича[28], приступом взяла Китай-город и изгнала из Кремля интервентов.

– Но разве можем мы рассчитывать, что пред нашим народным ополчением будет поставлена какая-либо большая задача? И будет ли она посильна нам, – возражали сторонники «малых дел».

Сторонники «больших дел» не сдавались:

– Наш людской состав на сегодня ещё ничего не говорит. В Нижегородское ополчение вливались даже угнетенные народности России – чуваши, мордва, татары…

Чем энергичнее развивали свою теорию сторонники «больших дел», тем больше теряли они под ногами почву. По их теории выходило, что наряду с Красной Армией должна существовать ещё другая, ополченческая армия, дублирующая в современных условиях Красную Армию в деле снабжения, вооружения и т. п.

И понемногу стало выкристаллизовываться третье мнение, наиболее реалистическое, как показалось мне: Народное ополчение должно играть лишь подсобную, служебную роль Красной Армии: вести работу в тылу врага, создавать партизанские отряды, совершать диверсионные мероприятия, «жалить» врага неожиданными налётами и т. п.

Дискуссия неожиданно была прервана командой:

– Выходи во двор с вещами!..

В поход!

Когда я, взволнованный неожиданным и таинственным оборотом событий, вышел в небольшой двор, настороженно ожидая причину нашего подъема, глазам моим представилась незабываемая картина.

Добровольцы-ополченцы: разных возрастов, кто в шляпе, кто в кепке, а кто в фуражке; чаще без пальто, в тёмных, синих, серых костюмах; на ногах в сапогах, ботинках, полуботинках, даже в брезентовых, даже в белых; с узелками, как и я, реже с вещевыми мешками или чемоданчиками.

Команды на построение ещё не было, и поэтому товарищи сновали по двору одиночками и группами, и у всех один вопрос: что нас ждёт?

Кто говорит, что прибывает большой эшелон раненых, и мы пойдём на разгрузку. Другие, что нас поведут окарауливать какие-либо важные военные объекты. Третьи высказывали предположение, что нас поведут на короткий маршрут для тренировки. Последнее предположение казалось наиболее вероятным, так как у нас не было налажено продовольствие, мы не обмундированы, совершенно безоружны и показатель нашей боеспособности пока равен нулю.

Смеркалось. Раздаётся команда:

– Построиться!

А когда мы, всё ещё с шутками и разговорами, построились, последовала новая команда:

– По порядку номеров рассчитайсь!

Эта команда оказалась нам непосильной. Пришлось расчет произвести пять раз, прежде чем достигли положительного результата. В наших рядах многие впервые оказались в строю.

В 23.20 раздалась решительная команда:

– Смирно!.. Шагом марш!..

Строем вышли на Ярославское шоссе. Куда пойдём? Направо? Налево? Повернули направо, к центру. С нами уже командир батальона. Вскоре нас нагнал товарищ, отставший от санвзвода. Оказалось, что он бегал в школу, чтобы взять школьную санитарную сумку, так как у нас в санвзводе не было никакого медико-санитарного имущества.

Сумка была взята скорее для «оформления» санвзвода, чем в расчете на её содержимое. Кое-кто начал выражать неудовольствие: «Неудобно брать школьное имущество без спроса». Но под конец смирились, в полной надежде на то, что по возвращении с марша мы вернём сумку, а красный крест на сумке является красноречивым признаком санвзвода. Сумка была вручена мне, и я с ней не расставался уже до самого боя 9 октября 1941 г. в дер. Обухово, километрах в 18 от Вязьмы, когда школьная санитарная сумка на моём плече уступила место винтовке.

Пока мы шли по Ярославскому шоссе, мы ежеминутно ждали команды «кругом», так как не допускали мысли, что нас выведут на садовую улицу в такой сугубо гражданской и малоубедительной экипировке.

Вот уже мост перед Рижским вокзалом. Величественный и капитальный вид моста вносит оживление в наши ряды. Мы восторгаемся им. Добрым словом поминаем Н. А. Булганина, который в бытность свою председателем Моссовета создал этот мост.

…Шли мы налегке, без мешков или чемоданов, в лучшем случае со свертками, узелками, пакетиками. И думки – мысли наши были такими же лёгкими, безоблачными. В вечерних сумерках этого дня нам не мерещились ни страхи,