Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

Немалую роль в сохранении здоровья играло и хорошее питание. Ближние леса окрестностей деревни Еськово изобиловали самыми лучшими грибами – белыми, подберёзовиками. В этом году было грибов особенно много. «К войне», – так объясняли необычный урожай грибов старики.

Вёдрами приносили товарищи грибы из лесу и вёдрами же мы варили их, и с большим аппетитом «в охотку» ели. А повар Андрюша ввёл грибы в рацион питания, разнообразя ими первые блюда.

Были у нас и очень тяжелые случаи. В батальоне оказался урологический больной. У него задержание мочи. Катетера нет. Больной страдает. Пришлось везти больного в санитарную часть полка, к товарищу Кланг, за 7 километров. Но нет санитарной машины. Пришлось везти больного на грузовике, с тяжелыми испытаниями для больного.

По дороге не раз останавливались. От тряски по просёлочной дороге страдания достигали предела терпения. Однако и у Кланг не нашлось подходящего катетера. С мучениями применили катетер большего диаметра. Больного направили дальше, в медсанбат, километров за 20. Этот случай с особой остротой показал, как рискованно держать на фронте стариков.

В рядах Красной Армии

Наш батальон получил большое пополнение людьми, призванными в Красную Армию. Вместе с этим наша ополченческая часть окончила своё бытие. Батальон стал красноармейским. Ополченцам старше 50 лет выписали путёвки домой, и батальон избавился от излишней обузы.

Вызвали и меня в штаб батальона.

– Получай путёвку домой, товарищ Лебедев, – сказал комбат, протягивая мне небольшой листок бумаги: путёвку в Москву.

– За что вы меня, товарищ комбат, обижаете? Разве я за путёвкой домой пошёл в народное ополчение?! Я хочу видеть Берлин, Потсдам, Сан-Суси[38]. Путёвку на Берлин – давайте, возьму…

Комбат тепло и дружески пожал мне руку и порвал путёвку домой.

Батальон разбился на пять рот. Роты разместились в окрестных лесистых местах. В каждой роте создали санитарную ячейку из 3–5 человек. Санвзводу стало легче.

Капустина назначили завхозом батальона. Хозяйство у нас стало теперь большое.

Наконец, созвано партийное собрание. Оно происходило на лужайке, под открытым небом. Проводил собрание товарищ из Политотдела полка. Секретарём партийной организации нам рекомендовали юного товарища, новичка, со стажем пребывания в партии с 1939 г. Нас с Капустиным оставили в стороне, как подвергавшихся репрессии, и рекомендовали наравне с другими членами партии учиться у юного товарища, который в дальнейшем, в очень трудные для батальона минуты, дезертировал из батальона.

Мы с Петром Ивановичем ясно осознавали ошибку Политотдела. Тяжело переживали её. Страдали за плохое состояние партийной работы. Кроме того, товарищи, знавшие наш партийный стаж, стали с подозрением посматривать на нас, не зная, в чём дело. Нам же было строго запрещено говорить о репрессиях.

Партийная работа не клеилась. Авангардная роль коммунистов сведена на нет, что тяжело отзывалось на всём, в первую очередь на дисциплине, как первооснове армии.

В свободные часы люди санвзвода проходили практику. Особенно трудным делом оказался вынос раненого на носилках из окопа, вынос раненого на шинели волоком, на себе и тому подобное.

Со слезами на глазах пришла однажды в санвзвод одна крестьянка, хорошо помогавшая нам в стирке белья. Она просила нас:

– Товарищи, помогите. Я знаю, что вы не скотские доктора, но что же мне делать? Всё моё хозяйство – поросёнок Васька. Он заболел. Худеет с каждым божьим днём. Подохнет. Прирезать жалко. Помогите…

Обещали помочь. Пошли с товарищем вдвоём посмотреть на Ваську. Действительно, положение его было очень тяжёлое. Коновал-знахарь оскопил поросёнка, по-видимому, породистого, и заразил его. У Васьки сильное гнойное воспаление.

Что делать? Применили перекись водорода, марганцовку. Кое-как с большим трудом перевязали ранения. Ежедневно посещали Ваську, промывали гноящуюся рану, перевязывали. Васька заметно поправлялся. Через неделю заражение было ликвидировано.

Но для меня дело с Васькой окончилось не совсем хорошо.

Хозяйка, когда я однажды проходил мимо, зазвала меня к себе и предложила целую тарелку яиц. Я отказался категорически. Разъяснил, что мы сыты, всем обеспечены. Нужды не терпим. Однако я не убедил добрую женщину. Она решила, что я не беру яиц потому, что она мало их дала. И с тех пор милая наивная душа избегала меня и при моём появлении неизменно покидала крылечко.

12 сентября 1941 г. я писал домой:

«…С моральной стороны здесь чувствуешь себя превосходно. Раз пришёл сюда для того, чтобы даже жизнь отдать в защиту Родины, и при этом абсолютно добровольно, то сам на себя смотришь с уважением и скучными и жалкими кажутся люди, для которых физические условия существования выше моральных. Вот я пишу вам это письмо в сарае, кое-как утеплённом нами. Кругом солома. Соломенные маты-одеяла. Товарищи, жующие чёрный хлеб. Открытые настежь ворота. Самочувствие такое, что сарай не променяю на любой дворец. И ночной холод и даже бывшие уже три заморозка, – всё это легко переносится, так как моральное равновесие – самое главнейшее условие для счастья человека. Ваша жизнь в свою очередь способствует моему моральному равновесию. Вы каждому можете спокойно смотреть в глаза: «наш старик на фронте, добровольцем». По моим годам я могу в любой момент уйти отсюда домой. Но я этого не делаю и не сделаю. Тут всё просто: люблю свой народ, свою Родину, язык моих предков, свою природу. Люблю весь исторический путь, пройденный моим народом. Вижу, что он сейчас подымается на новую высоту культуры, хозяйства, гражданственности и что я являюсь своему народу и Родине активным пособником в этом. И разве не счастье – для этого жить и даже умереть? Радужные мечты о будущем вливают новое желание жить, бороться, драться, чтобы приблизить это желанное время. Ну, а если не увидимся – я умру спокойно, зная, что вы с гордостью сможете говорить: он умер героем за свой народ, защищая Родину.

Нравится мне и наша кочевая вольная жизнь, дежурства ночью, встреча восхода солнца, троекратное пенье петухов, рассветы, вечера, ночи, даже сегодняшний заморозок – всё любо мне.

Много, уйма передумано за эти долгие ночи и дни. Моя горячая любовь к моему великому русскому народу, его песням и сказкам, его страданиям в прошлом, вера в будущее, а вместе с тем и в твоё будущее, сын мой, всё это сосредоточивает мысль не на том, чтобы уйти от боя. А наоборот, тянет и толкает вперёд, подсказывает мысль, что чем скорее разгромим врага, тем скорее придёт это желанное лучшее. У нас столько простора, который по воле человека может расцвесть садами.

На днях я пережил испытание моей физической крепости. Ехал на повозке, правил конём. Конь развожжался, потянул налево, на кочкарник. Ехал