Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

придём. Шли в данном направлении не потому, что оно вело нас к какой-то поставленной цели, а потому, что таково было направление дороги. Никто не пытался повернуть назад, так же как никто не уходил в сторону, за исключением тех, кто совершенно выбился из сил и отходил в сторонку, чтобы сесть, пусть даже на сырую землю. Мы не знали, далеко ли до головной части нашего потока, также как не знали, где «хвост» потока.

Усталость одолевала и от бессонной ночи, и от длительного пути, и от жажды и голода, которые всё настойчивее напоминали о себе. Когда мы выходили в поход на Днепр, нам выдали «НЗ» – неприкосновенный запас, в который входило: одна банка мясных консервов, четыре сухаря-ломтя, пять кусочков сахара. Моё положение было ещё сносным. Нет-нет, да и положу в рот дольку абрикоса, удивительно хорошо освежавшего и бодрившего, думаю, на этот раз куда активнее прославленного женьшеня…

От НЗ у меня осталась банка консервов и пара сухарей. Очень плохо с водой. Стеклянные баклажки, которые нам были выданы как снаряжение, давно уже побились в суете наших походов. Следовательно, запаса воды иметь при себе мы не могли. Наше положение смягчала только благословенная прохлада осенних дней.

Но вот втянулись в какой-то смешанный хвойно-лиственный лес хорошего бонитета и скоро оказались на территории покинутой разорённой усадьбы помещика средней руки. Люди стали быстро размещаться, кто где нашёл себе приют. Наш санвзвод разместился в риге на соломе.

Естественно, что рига показалась нам дворцом после всего пережитого, а солома, довольно уже потрёпанная, пуховой периной. Я быстро крепко уснул, забывши все печали. Однако спать долго не пришлось. Думаю, что прошло не больше 15–20 минут, как я был разбужен залпами и взрывами мин. Миномёты били из лесочка в непосредственной близости от нас. Били сосредоточенно, методично, обстреливая наше расположение в шахматном порядке. Очередь доходила до нас, и нам ничего не оставалось, как эвакуироваться и идти дальше «на прорыв», не видя врага, не отвечая на его обстрел.

Поток снова в движении. К вечеру подошли к какому-то небольшому населённому пункту, состоявшему из 15–20 хат. Здесь сейчас царили сильное возбуждение и напряжённость, достигшие высшего предела.

В деревеньке дорога раздваивалась. От прямой дороги отходил вправо просёлок. Оказывается, где-то по прямой дороге впереди, в 1,5–2 км, наша головная часть нащупала фашистов. Не ввязываясь пока в бой, эта часть приготовилась к прорыву. В то же время в деревеньке, в которой мы задержались в ожидании прорыва, какая-то санитарная часть быстро и энергично развёртывалась, готовясь к приёму раненых. Здесь действовала, по-видимому, регулярная воинская часть Красной Армии. Санитарная часть была хорошо оснащена носилками, перевязочным материалом, медикаментами. Несмотря на большую оживлённую работу, в деревеньке господствовала тишина, как затишье перед бурей.

Адъютант Васильев, гарцуя на коне, будучи опять «навеселе», отвёл нас в сторону на просёлочную дорогу.

Когда стемнело, мы вдруг услышали оживлённую перестрелку там, где должен был совершиться прорыв. Стрельба с каждой минутой усиливалась. Слышно было и стрекотанье пулемётов, и уханье миномётов. Скоро в деревеньку пришли первые подводы с ранеными. Я поспешил в одну из изб, подготовленную к приёму раненых. Раненые рассказывали, что наша часть напоролась на засаду фашистов. Открытого боя фашисты не принимают, бьют из хорошо замаскированных укрытий, по пристрелянным заранее точкам. Мы несём большие потери.

Мне надо было обо всём этом срочно доложить адъютанту. Но я напрасно искал своих на просёлочной дороге. Наших там не было. В раздумье, что делать, где искать своих, я сделал по просёлку около километра, а потом снова вернулся к деревеньке.

В стороне от просёлка, метрах в 300, стоит большая роща. И тут на опушке я увидел одного нашего санитара и, конечно, поспешил к нему, а он в свою очередь направился мне навстречу.

Встретились. Обменялись информацией. Она не была утешительной. Оказалось, что адъютант отвёл наших людей в рощу. Здесь он случайно встретился с небольшой группой людей, которую возглавлял некто похожий на нашего адъютанта. Я направился к повозке, в которой находились оба командира. Им было весело. Они выпили. Я коротко доложил адъютанту обстановку, но он не стал слушать меня.

– Знаю, всё знаю, – перебил он моё сообщение. – Я объявляю нашу часть партизанской. Сам становлюсь во главе партизанского отряда… На ночь надо поставить дозорного на просёлочной дороге и регулярно докладывать мне обстановку. Как только прорвём фашистский фронт, поедем дальше…

И вдруг, обращаясь ко мне, приказал:

– После часового отдыха ты первый выходи в дозор на просёлок. Наблюдай окружающее. Обо всём немедленно доноси мне через связных… Тебе можно доверить…

– Мне бы поесть… попить чайку…

– У партизан всё будет…

Примерно через час, около полуночи, я вышел голодным в дозор. Стрельба прекратилась. Наши отступили. Раненых было 24 человека.

…Ночь холодная –2–3°мороза. На мне плохо просохший ватник и холодные штаны. Скоро сильно продрог. Шагистика не согревала, да и ноги отказывались повиноваться. Усталый, я прислонился к пряслу и так стоял вначале, любуясь видами лунной ночи и вслушиваясь в ночную тишину, стараясь не проронить случайного шороха. Но всё более одолевавший озноб тела заставлял снова шагать взад и вперёд, с трудом переставлять уставшие ноги. Так прошло много времени, быть может, часа два-три. Ни смены, ни связного. Но и с поста уйти не могу. Мне может грозить расстрел. Я собирал и растрачивал последние силы. Грезил наяву кружкой горячего чая, как наслаждения.

Мне показалась призраком подъехавшая к крайней избе походная солдатская кухня. И когда я приблизился к ней, услышал неповторимо вкусный запах солдатского пшённого кулеша. Вижу пар, поднимающийся из кухни, и с мольбой обратился к солдату:

– Товарищ, друг, выручи. Дай, пожалуйста, горячего. Из сил выбился…

– Давай кружку!

Я отстегнул кружку. Она была у меня ёмкой. И с трудом верил своим глазам, когда увидел, как солдат старается зачерпнуть из кухни погуще и побольше. Горячую благодарность я выразил солдату и тут же, обжигаясь, стал с волчьим аппетитом глотать вкусный, душистый, согревающий и душу, и тело солдатский кулеш.

До последних дней моей жизни не забыть мне этот расчудесный божественный кулеш. С каждым глотком его ко мне возвращались физические и моральные силы. Наше тяжёлое положение уже не казалось мне таким безвыходным. Надежды и сладкие мечты будил во мне кулеш. Я уже с любовью поглядывал на луну, на окружающее. Во всю бы будущую жизнь есть мне такой вкусный кулеш…

Но вот кружка моя опустела. Остывали эмоции, подогретые кулешом, и я всё больше возвращался к суровой действительности окружающей обстановки. Но, несмотря