Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

из веток, кто на повозке. Ночь морозная. Под утро выпал иней. Вода в лужицах замёрзла. Костров нельзя разводить, и мы, к тому же голодные, даже после того, как прикончили остатки НЗ, закоченели, вконец измучались. Зато с каким же восторгом мы встречали восходящее солнышко, как приветствовали и благословляли его, забывая пережитое…

Утро принесло нам новые испытания. Мы занялись поисковой разведкой. Углублялись осторожно в лес, но заслышав в чащобе какой-либо треск сучьев, не видя виновников этого, предпочитали возвращаться обратно, как вскоре подтвердилось, – резонно полагая, что треск идёт от фашистов, которые где-то тут близко. Прошло немного времени и по нашему расположению захватчики открыли миномётный изматывающий нервы обстрел в шахматном порядке. Мы было укрылись в наскоро выкопанные мелкие окопчики, но нервы не выдерживали ни ноющего, какого-то тупого воя мин, ни их стремительного приближения к нам.

Приняли решение эвакуироваться. К тому же через поляну тянулся уже снова людской поток, такой же неорганизованный, почти безоружный.

В момент, когда наша повозка была запряжена – выяснилось, что комсанвзвода Крук уехал в неизвестном направлении ещё раньше, но я его ещё встречу … (неразборчивое слово. – В.Л.) – ко мне подошёл П. И. Капустин, мой друг-однополчанин. Он отвёл меня в сторону и сказал:

– Едем со мной. У меня пароконный тарантас, кони, карта, компас, бинокль, продовольствия немного.

– Куда поедем?

– Попытаемся выбраться из этого ада.

– Нет, Петр Иванович, не поеду. Пойду с народом.

– Но это безумие. Фашисты перебьют вас, безоружных.

– Всё равно пойду с народом.

– Глупо.

– Иначе не могу… Не поеду.

– Ну, друже, давай простимся. Если я увижу твою семью – передам привет. Ты увидишь мою – кланяйся. А может, ещё встретимся. Вот так же каким-то чудом, как здесь…

Мы обнялись. Обменялись крепкими рукопожатьями и расстались. Но едва успел П.И. отойти от меня шагов на двадцать, как подошёл агроном с Всесоюзной сельскохозяйственной выставки Д. И. Подлинев, беспартийный, ополченец, с подобным же предложением вдвоём искать спасения.

– Пойдём искать выхода, – сказал Д.И.

– Я никуда не пойду, Д.И., буду идти туда, куда народ идёт.

– Но ты же видишь, какое положение? С народом в массе легче всего попасть ещё и ещё под бомбёжку.

– Нет. Я тебе вот что советую, Д. И. Видишь, вон идёт Капустин. Он предлагал мне ехать с ним. У него кони, тарантас, карта, компас, бинокль, жратва… Догоняй его, езжай с ним.

– Ты чудак, но дело твоё. Прощай! Найди в Москве, если уцелеешь, жену. Привет передай.

Мы дружески пожали друг другу руки. Я остался пока на месте, а Подлинев торопливо догонял Капустина.

Загадка

Я не видел, как уехали мои друзья-однополчане. Но так как в дальнейшем я не буду иметь случая говорить в своих записках о Подлиневе и Капустине, то я здесь попытаюсь осветить их судьбу, но лишь по догадкам, логически прослеживая путь друзей и делая отсюда соответствующие выводы.

Когда после демобилизации из Группы Советских оккупационных войск в Германии я в феврале 1946 г. возвратился в Москву, то в первые же дни, после небольшого отдыха, пошёл к П. В. Капустиной – жене П.И., с которой моя семья была связана на почве взаимных интересов всю войну. Полина Васильевна рассказала мне одну загадочную историю.

Не получая от П.И. писем, П.В. обращалась в различные инстанции с просьбой уведомить её, что случилось с П.И. Чаще П.В. получала ответ: «Пропал без вести». Но вот в марте 1943 г. она неожиданно получила из военкомата г. Москвы приглашение. Нет надобности говорить о том, как это взволновало П.В. В военкомате совершенно неожиданно для П.В. объявили, что назначается пенсия на неё и её несовершеннолетнего сына, за мужа П. И. Капустина, который находится в партизанском отряде в Полесье. На вопрос: почему не пишет П.И., в военкомате дать ответа не могли.

П.В. получает пенсию месяц, другой и вдруг, так же неожиданно, её вызывают в военкомат. Здесь попросили у П.В. пенсионную книжку и удостоверение, в котором говорилось, что П.В. является женой партизана, что на этом основании она пользуется такими-то и такими-то льготами и т. д.

Пенсионную книжку и удостоверение в военкомате задержали, сказали, что произошло недоразумение, и просили извинения.

Услышав всё это от П.В., я был озадачен такими сложными и путаными обстоятельствами. И дать какого-либо толкового объяснения им не мог.

У жены Д. И. Подлинева обстояло всё проще. Никаких вестей от Д.И. она не получала и уже успокоилась, решив, что Д.И. погиб. И лишь моё повествование о том, где и при каких обстоятельствах мы простились с Д.И., вселило смутную надежду увидеть его живым. К тому же жена Д.И. вспомнила одно обстоятельство, которому раньше не придавала большого значения.

Однажды, когда она возвратилась с работы домой, соседка по квартире рассказала ей, что во двор их небольшого двухэтажного домика по Метростроевской ул. днём заходил какой-то пожилой человек, похожий на странника, и спрашивал: тут ли живут Подлиневы, и дома ли Дмитрий Иванович? Соседка простодушно рассказала страннику, что знала, что от Д.И. никаких вестей нет и где он, неизвестно. Странник ушёл, не сказавши, кто он и почему спрашивает Д.И.

Побывавши у Капустиной и Подлиневой, и выслушав их рассказы, я не мог не задуматься глубоко над тем, что могло случиться с П.И. и Д.И.? Часто мыслями я возвращался к этому вопросу, ставшему для меня мучительным, когда я воскресил перед собой обстановку на поляне, где произошло расставание с друзьями, мне представилась такая картина.

С поляны в разных направлениях идут три дороги. Одна – по которой пошёл людской поток. По второй мы влились накануне на поляну. Друзья мои не могли выбрать эту дорогу, так как она вела куда-то к Днепру. Третья дорога идёт в лес. С людским потоком друзья, наверное, не поехали, так как оба исключали возможность выбраться из положения с потоком, который всегда представлял заманчивую цель для фашистов. Следовательно – они поехали по третьей дороге, по которой, впрочем, двинулись не они одни. Я видел, как на эту дорогу направлялись одиночки и группы людей, видимо также избегавшие людского потока.

Я мысленно представил себе, что я также иду по этой третьей дороге. Иду в чрезвычайном волнении, с повышенным нервным состоянием, с сознанием того, что моя жизнь находится в смертельной опасности. И вот вижу, на паре хороших коней, на хорошем тарантасе торопливо едут двое военных людей, оба рослые, здоровые, не похожие на рядовых солдат.

Если я честный человек, то в этих двух седоках я не мог не видеть дезертиров. Очевидно, они бросили всё и спасают свою жизнь. И я, будучи чрезвычайно взволнованным, выстрелил бы как