Джордж Харрисон. Битл поневоле - Филип Норман

тем же успехом могло привести к столь же грандиозному разочарованию), не запомнилось в таких ярких деталях, как встреча Леннона и Маккартни. Официальная история “Битлз” гласит, что Джордж сразу покорил Джона, сыграв “Raunchy” – инструментальную композицию, сочиненную и записанную Биллом Джастисом, штатным аранжировщиком мемфисской студии Sun Records (открывшей Элвиса). Когда запись добралась до невинной Британии, никто здесь понятия не имел, что сленговое raunchy означает “похотливый”.

На самом-то деле партия лид-гитары в “Raunchy” сводится к одному элементарному риффу из пяти нот, который не только сам Джон, но и любой новичок легко смог бы сыграть. Возможно, Джордж исполнил что-то более амбициозное, но, скорее всего, Джон решил, что роскошный Höfner President – и так уже достаточное приобретение для Quarrymen.

Итак, Эрика Гриффитса изгнали из группы (и он будет отнюдь не последним, кому придется пережить подобный внезапный удар), а Джордж облачился в заведенную Полом сценическую униформу Quarrymen – белую ковбойскую рубашку с черными вставками на плечах. Его дебют в качестве лид-гитариста группы (усилитель он взял напрокат) состоялся 10 января 1958 года – за месяц до его пятнадцатилетия – на мероприятии в зале Консервативного клуба в Норрис-Грин.

Эффект от появления в группе “чертова младенца” сказался очень быстро. Три концерта спустя Quarrymen выступили в клубе Cavern на Мэтью-стрит, рядом с доками – этот оплот традиционного джаза был одним из самых яростных “анти-рок-н-ролльных” мест в городе. Однажды, когда они там играли (это было незадолго до появления Пола), Джон тихой сапой протащил в сет “Don’t Be Cruel” Элвиса – и тут же на сцену передали строгую записку от администрации с приказом прекратить безобразие.

С тех пор клуб, похоже, немного смягчил свою анти-рок-политику – хотя все еще был далек от того, чем ему предстояло стать (отчасти благодаря этому самому “чертову младенцу”).

Cavern, расположенный в подвале под фруктовым складом, состоял из трех параллельных “тоннелей” – длинных помещений с низкими кирпичными сводами; импровизированная сцена находилась в торце среднего тоннеля, зрители ютились на деревянных стульчиках детсадовского размера. Когда в клубе, как в большинстве случаев, играла джазовая группа, все чинно сидели на своих местах.

В тот вечер, вспоминает Колин Хэнтон, Quarrymen отдали формальную дань уважения скиффлу, но полностью оторвались на рок-н-роллах – “Be-Bop-a-Lula”, “Twenty Flight Rock”, “All Shook Up” Элвиса и “Whole Lotta Shakin’ Goin’ On” Джерри Ли Льюиса. К их ужасу, пока они играли, слушатели стали куда-то исчезать: все больше и больше людей уходили из зала – казалось, с отвращением, – пока ряды детских стульчиков не опустели почти полностью.

Лишь когда они сошли со сцены – причем даже Джон был совершенно обескуражен, – выяснилось, что на самом деле произошло: их слушатели никуда не ушли, а просто переместились в два боковых тоннеля, где их не было видно со сцены, чтобы потанцевать. “Мы думали, что дали худший концерт в нашей карьере, – говорит Хэнтон. – А выходило, что лучший”.

В Британии 1950-х классовые различия были непоколебимы, а снобизм царил повсеместно. В Ливерпуле к этому добавлялась извечная флотская иерархия; невозможно представить себе более глубокую социальную пропасть, чем та, что разделяла капитана корабля – и лоцмана или старшего стюарда – и просто стюарда. Стоит взглянуть на монументальную штаб-квартиру компании Cunard на набережной Пирхед – и можете быть уверены, что за каждым из окон его флотилии сидит кто-то, кто чувствует себя выше кого-то другого.

Лишь сухопутный пролетариат города не участвовал в этих играх благодаря традиционной склонности к крайне левой политике и вытекающему из нее яростному эгалитаризму.

Именно к этому классу принадлежал Джордж, но ни начальная школа, ни даже откровенно элитарная “Инни” никогда не дали ему повода почувствовать ущербность из-за собственного происхождения или акцента. Свой первый опыт классовой дискриминации он пережил после знакомства с Джоном Ленноном.

Для него стало большим сюрпризом, что безбашенный, не признающий никаких правил тедди-бой живет на Менлав-авеню в Вултоне – утопающем в зелени квартале ливерпульского профессионального сословия – в солидном доме на две квартиры под названием Mendips, интерьеры которого украшены в тюдоровском стиле и в котором есть “утренняя гостиная” – нечто знакомое разве лишь по пьесам Ноэля Коварда – и кухня с целым набором звонков для вызова прислуги, имевшейся в доме еще не так давно.

Отец Джона, судовой стюард, исчез из его жизни сразу после окончания войны, а мать Джулия поручила сына своей старшей сестре Мэри по прозвищу Мими, чтобы та воспитала его у себя в “Мендипс”. Мими была во многих отношениях замечательной женщиной, но большим снобом и при этом принадлежала к низшему среднему классу – а такие снобы всегда самые лютые. Она овдовела, когда Джону было четырнадцать, и с тех пор посвятила себя защите племянника от вредных влияний – подразумевая ливерпульских пролетариев с их склонностью к пьянству и дракам и исключительно грубым и раздражающим акцентом.

С точки зрения Мими, увлечение Джона рок-н-роллом открыло дверь этим силам варварства, и она изо всех своих немалых сил старалась захлопнуть ее снова. “Гитара – это хорошо, – говорила Мими Джону (и с ее логикой трудно было спорить), – но ты никогда не сможешь заработать этим на жизнь”.

Она не разрешила Quarrymen репетировать в ее чопорном доме, изгнав в застекленную веранду, откуда их не было слышно. В эти трудные для нее времена она даже к безупречным манерам Пола поначалу отнеслась с подозрением, сочтя его “манипулятором”. Однако Пол, хотя и жил в пролетарском Аллертоне, все же прошел ее социальный рентген, потому что его мать была медсестрой (как и сама Мими), то есть принадлежала к почетному среднему классу.

Что же касается Джорджа, то он был ходячим воплощением ее худших кошмаров. Мало того что у него был отвратительный ливерпульский акцент в полный рост и что он одевался как тедди-бой, так он еще жил в Спике – месте, которое для Мими было все равно что седьмой круг дантовского ада. “Я ей совсем не понравился, и она вела себя со мной прямо-таки резко, – вспоминал он уже в 1990-е, и видно было, что даже после стольких лет ему совершенно не смешно. – Она говорила: «Что это за мальчик?.. Он выглядит просто безобразно!» – но Джон просто отвечал: «Ой, Мэри, заткнись уже»”.

Для Джона, по его собственному признанию, проблема была не в акценте Джорджа, а в его детском личике и оттопыренных ушах в сочетании с нелепым нарядом. “Поначалу я не хотел с ним знаться [в социальном плане]. Он был слишком маленьким. Однажды он явился в «Мендипс» и попросил меня пойти с ним в кино, но я прикинулся, что очень занят”.

Совершенно иначе принимала его Джулия, мать Джона, которая жила в нескольких минутах ходьбы от старшей сестры. С тех