Джордж Харрисон. Битл поневоле - Филип Норман

1950-х большинство молодых британцев переходили из детства прямо в средний возраст, в какой-то момент облачаясь в те же унылые серые костюмы и старомодные твидовые пиджаки, что и их отцы. Первый специфически “молодежный” стиль предложили тедди-бойз, прозванные так потому, что их длинные сюртуки с бархатными лацканами и галстуки-шнурки отсылали к эдвардианской моде[5]. На самом деле тедди-бойз появились чуть раньше, чем рок-н-ролл, однако объявили его своим и при поддержке не столь нарядных тедди-герлз неизбежно становились зачинщиками фирменных погромов в кинотеатрах.

Тринадцатилетние ученики “Инни” Джордж Харрисон и Артур Келли не могли себе позволить настоящий тедди-прикид: в обычных магазинах мужской одежды такое не продавалось, а шить на заказ было дорого. Поэтому они пытались придать своей школьной форме хотя бы некоторые модные черты вопреки дресс-коду, строгого соблюдения которого требовал директор Джей Ар Эдвардс по прозвищу “Баз” (сокращение от bastard, “ублюдок”), он же “Пенек”. “Мы переворачивали наши школьные галстуки, чтобы сверху был не широкий, а узкий конец, – рассказывает Келли. – И мы старались, чтобы наши блейзеры выглядели как простые черные пиджаки: отпарывали нашивки с нагрудных карманов, а потом, когда подходили к школе, снова прицепляли их булавками”.

В мире, где мужественность ассоциировалась с армейской стрижкой “коротко сзади и по бокам”, наиболее скандальной особенностью тедди-бойз были их прически: высоко взбитый кок, небрежно падающий на лоб, и длинные бакенбарды, которые в Ливерпуле именовались “баки” или “цеплялки”. Почти столь же возмутительными казались эдвардианские брюки-дудочки вместо мешковатых штанов, которые еще с 1920-х годов носили все британские мужчины – от мальчиков до стариков.

Из густых, послушных волос Джорджа – “словно гребаный тюрбан”, с завистью говорил Артур, – легко формировался впечатляющий кок; по бокам волосы зачесывали за уши к затылку, через который шел аккуратный пробор (это называлось “утиной гузкой” (duck arse) или просто “ди-эй”). Но что касается “дудочек”, то даже родители Джорджа, обычно столь терпимые, испытывали к ним поколенческое отвращение, так что ему приходилось тайком от Луизы ушивать на ее швейной машинке школьные штаны, пока они не превратились в роскошные трузера, плотно охватывающие лодыжки, и шириной по окружности не больше 16 дюймов [40 см].

Однажды утром, вспоминает Келли, Джордж явился в школу без выражения привычной муки на лице. Более того, впервые с тех пор, как они начали учиться в “Инни”, он был по-настоящему оживлен. “Есть такая штука, называется скиффл, – сказал он мне, – и нам совершенно необходимо раздобыть пластинку под названием Rock Island Line”.

Скиффл восходил корнями к временам Великой депрессии в Америке начала 1930-х годов: люди, которых нищета и невзгоды не могли лишить страсти творить музыку, наигрывали мелодии на казу или джагах, а в качестве ритм-инструмента использовали стиральную доску, в такт проводя по ее желобкам пальцами в наперстках. Однако в конце концов скиффл кристаллизовался во вполне самобытное британское явление, пусть и взявшее понемногу у каждого жанра американской музыки – блюза, фолка, джаза и госпела. Он появился одновременно с рок-н-роллом – что-то вроде рыбы-лоцмана, плывущей рядом с акулой.

Самым известным артистом жанра – и его единственной долговечной звездой – был мастер джазового банджо Лонни Донеган, который в 1956 году записал песню Ледбелли (Хадди Ледбеттера) “Rock Island Line” в сопровождении скиффл-группы, игравшей с простотой тех самых музыкантов эпохи депрессии, бренчавших и стучавших на своих примитивных инструментах. Название песни отсылало всего лишь к железной дороге в скалистой (rocky) местности в окрестностях Чикаго, однако слова “рок” оказалось достаточно, чтобы запустить песенку на вершину британских чартов. Более того: она взлетела в топ–10 американского хит-парада – неслыханный случай, когда британские музыканты продали “американскую” музыку обратно в Америку; такое не повторится до середины следующего десятилетия.

Для таких мальчиков, как Джордж, – чуть-чуть не дотягивавших до возраста, в котором они бы приняли Хейли и Пресли как своих, – скиффл был как удар тока. Благодаря своему происхождению одновременно из нескольких американских жанров, он разом воплощал все самое романтическое, что видел в Америке британский подросток – товарные поезда, каторжные бригады, Новый Орлеан – и при этом пульсировал яростным битом, столь же пьянящим, как рок-н-ролльный, но при этом не запятнанным бунтом и вандализмом. Успокоенная связью скиффла с джазом и фолком, Би-би-си с радостью предоставила ему эфирное время.

Более того, теперь каждый мог замутить скиффл-группу, как у Донегана, одолжив у матери стиральную доску и приделав к деревянному ящику ручку от швабры и кусок веревки, чтобы получился рудиментарный “бас”. И сотни таких групп с неизменно суровыми названиями – “Громилы”, “Кочевники” или “Чероки” – тут же появились по всей стране. Зажатые британские юнцы, которые еще вчера предпочли бы совершить харакири, но не запеть публично, открыли для себя наркотик исполнительства и нектар аплодисментов.

В большинстве скиффл-групп единственным “настоящим” музыкальным инструментом была гитара – этот извечный спутник блюзовых, фолк– и кантри-певцов. Но теперь гитара неожиданно приобрела ауру гламура, которой никогда прежде не знала. Репертуар скиффла был почти полностью основан на трех простых аккордах 12-тактового блюза; некоторые из них можно было зажать на грифе одним пальцем, поэтому любой мог кое-как научиться бренчать всего за несколько минут. Кроме того, – спасибо Элвису Пресли, – гитара стала настоящим магнитом для девчонок. В результате внезапного ажиотажного спроса на какое-то время даже возник национальный дефицит гитар – в придачу к затянувшемуся дефициту мяса и сахара.

Джордж со своим неизменно хрупким здоровьем сейчас лежал в детской больнице Олдер-Хей с нефритом – потенциально опасной почечной инфекцией. Томясь в кровати уже шесть недель на унылой безбелковой диете (зато с огромным количеством шпината), он окончательно решил, что ему тоже нужна гитара. У Гарольда Харрисона когда-то была гитара и он играл на ней в те времена, когда ходил в море, но она давно исчезла – как и навыки игры, если они у него когда-нибудь были. Невозмутимый, как всегда, он, однако, был доволен, что Джордж подхватит там, где он бросил, а Луиза, как обычно, не смогла отказать сыну.

На самом деле в Ливерпуле было полно подержанных гитар, купленных, а затем заброшенных моряками вроде Гарольда, и у мальчика по имени Реймонд Хьюз, которого Джордж знал еще по приготовительной школе “Довдейл”, как раз сейчас имелась одна на продажу. Инструмент производства голландской компании Egmond, маленькая гитара в испанском стиле, однако со стальными, а не жильными струнами, самая дешевая в линейке Egmond. Но это была гитара. Реймонд хотел за нее 3 фунта 10 шиллингов – эквивалент недельного бюджета семейства Харрисон, но Луиза без колебаний выдала Джорджу требуемую сумму.

Отношения с будущей главной любовью всей его жизни сначала не очень заладились. На той части грифа гитары, где он примыкает к корпусу, имелся большой болт. Джордж не устоял перед