Свой остров - Ааду Хинт

навострив уши, слушали про вейтлинговское евангелие, про далекие земли, но чтобы самим отправиться со всем своим скарбом куда-то на другой конец света — и речи не было. Если бы Элиас поведал об этом несколько десятков лет назад, когда им на зуб положить было нечего и они в страшной беде позволили окрестить себя в русскую веру, если бы он рассказал им об этом тогда, когда у них из-за того, что от веры своей отступились, отобрали землю и крышу над головой и выгнали на пустынный Пааделайд, вот тогда бы они отправились — было бы только позволение уехать и место куда приклониться. Но в то время Элиас никого и никуда не мог повести за собой, хорошо хоть его самого старый Кивиряхк отвез в город к портному.

Последний раз побывал Элиас в родных краях перед своим вторым отъездом в Ригу, лет двадцать тому назад. За это время здесь многое изменилось. В деревне мало, на Пааделайде больше, чем он мог себе представить по письмам, которые получал отсюда. Деревня Лахтевахе со своими закопченными соломенными крышами курных домишек, как и прежде, ютилась на бесплодных землях, и хотя молодой барон фон Маак постепенно вместо отработочной барщины стал требовать денежную ренту, — будучи дальновидным землевладельцем, он в придачу к рабочим рукам приобрел для своих мыз руки железные: пару сенокосилок и конных грабель и приводимую в действие лошадью молотилку, — деревне от денежной ренты и господских машин больше было забот, чем помощи.

На продажу ничего не оставалось, счастье, если скудное поле кормило хлебом семью. Те несколько рублей, что во время барщины тратили на железо и соль, кое-как еще наскребали в семье, но чтобы скопить со двора пятьдесят рублей земельной ренты, которую требовалось по «добровольному соглашению» каждый год вносить в мызу, главе семейства приходилось по весне забрасывать на спину котомку и отправляться на материк продавать свою рабочую силу — идти в Ригу добывать гипс или в Таллин на строительные леса или рыть на болоте канавы у какого-нибудь богатого мызника. На Сааремаа найти работу было трудно, поэтому был облегчен переход из одной волости в другую, с места на место — все равно собранные трудовыми пчелками взятки стекались в виде ренты к лахтевахескому Мааку.

Как и раньше, мыза и теперь высасывала из деревни соки, так что и те четверть века, что Элиас странствовал по белу свету, деревня по-прежнему была задавлена. Под осенним серым, свинцовым небом вращались крылья двух деревенских ветряков, но что там мололи жернова — зерно или мякину, — это фон Маака не заботило, — главное, чтобы арендатор своевременно и до последней копейки, согласно «добровольному соглашению», отдавал мызе назначенную ренту.

И на Пааделайде крутился общий ветряк Ряхков и Пиксов — двадцать пять лет назад здесь и духа мельницы не было! — он крутился под тем же позднеосенним свинцовым небом, но этот ветряк перемалывал зерно, чистое, купленное на торжищах Риги, Либавы или Митавы. В городе, конечно, можно было и готовую, в мешках, муку покупать и, возвращаясь порожняком с последнего рейса, привозить ее на судах домой, но женщины, особенно Зина Туулик, уверяли, что из купленной в лавке муки, которая, бывало, залеживалась и застаревала в мешках, не испечешь доброго хлеба, такого, как из муки своего помола. Тесто из покупной муки оставляло желать — именно так и говорили: «оставляло желать», — вынутый из печи хлеб не всегда держал форму. В деревне же ничего не могли «желать» хлебу, и сколько в него вареной картошки добавляли, в замес годилось все, что не застревало в горле.

На Пааделайде хлебородных полей не было — откуда взяться такой земле! — на все десять пааделайдских семей, да, теперь уже на десять, вспахивался общий — из гравия, морских водорослей и привезенной на лодках с материка почвы — огородик, на котором выращивали брюкву, морковь и ранний картофель, но и этого на целый год не хватало, зимний запас картофеля приходилось покупать в деревне или выменивать осенью на свиней. И все же теперь на Пааделайде жилось куда привольнее, чем в Лахтевахе.

Море, которое в то время, как я уже говорил, всюду было гораздо щедрее теперешнего, выручало их. Оно, может, и раньше бы выручало, но до переезда на Пааделайд мужицкие руки и головы были слишком обременены скудным арендным подворьем и мызной повинностью. Им помогло море, теперь они были разлучены с землей и повенчаны с морем. Кроме моря, у них ничего не было, только этот пааделайдский уголок. Море давало им хлеб и одежду, и взамен они отдавали ему все до последнего — вплоть до жизни. Как говорят англичане:

All that you do, do with your might!

Things done by half are never done right![16]

Море с его рыбой на первых порах отвело от них голодную смерть, тюлени своими шкурами и жиром помогли паадейладцам выбраться из «теплого домика» и заиметь каждой семье маленькую хибарку, а камни, которые они собирали на берегу моря и на судах, чуть больше обычных рыбацких лодок, вывозили с острова для мощения улиц быстрорастущих городов, позволили строить планы, каким образом выкупить у барона Пааделайд. Теперь, задним числом, можно сказать, что Пиксам и Ряхкам пошло на пользу то, что их выселили из деревни, потому что здесь, на Пааделайде, в обнимку с морем, они научились видеть дальше, но главным для них было: родное место навсегда! Пааделайд навсегда!

Когда старый Элиас, который, правда, мало обнимался с морем, но зато побывал гораздо дальше любого пааделайдца, больше видел, слышал и читал, попытался было отговорить их от мысли выкупить Пааделайд, они с Библией в руках выступили против него. У лисиц имеются норы, у птиц есть гнезда — и у человека должно быть на земле место, куда поставить ногу. И это место для них тут — на Пааделайде, рядом со своим единоязычным народом, а не на другом конце света. И в растолковании Библии Вейтлингом они особо не нуждались, считали, что прямо следуют Библии. Что касается того, что меняли веру, они оправдывались тем, что ни одну христианскую веру добровольно здешние люди не принимали — мечом, насильно им сначала навязали католичество, а потом лютеранство. А почему они перешли в русскую веру, так это все знают — не по велению сердца, а под угрозой голодной смерти. Все три веры — католическая, лютеранская и православная — богатым на пользу, бедным в наказание. Они же, пааделайдцы, стоят на Библии. Кто осмеливается назвать их язычниками — пусть