На острие скальпеля - Одри Блейк

Он наклонился над ребенком, держа в руках стетоскоп. Сначала девочка вздрогнула, но потом расслабилась, поняв, что у него в руках нет ничего острого. Когда кашель утих и удушье прошло, стало ясно, что легкие чистые.

– Я не прослушиваю у нее никакой пневмонии, – уверенно заявил Гибсон. Джефферс улыбнулся, и поэтому Дэниел не стал ему говорить, что недостаток жидкости в легких только усилил его опасения.

Мудрые врачи не тревожат коллег и пациентов догадками.

Но четверть часа спустя, когда санитары снова прижали плачущего ребенка к кровати и Дэниел пинцетом нащупал серые пленки, облепившие горло, стало понятно, что его подозрения верны.

– Это?..

Гибсон кивнул. Хоть излишняя робость и мешала Джефферсу, он был на удивление начитанным для второкурсника.

– Мои французские преподаватели называли такой круп, при котором образуются плотные серые пленки, дифтерией.

Глаза Джефферса и без того уже были распахнуты слишком широко, поэтому раскрыть их еще больше не получилось. Он сглотнул.

– Я слыхал об этом заболевании, которое называют злокачественным крупом. – Он понизил голос. – А еще его кличут душителем детей.

Дэниел бросил взгляд на пациентку, с которой закончили возиться и она снова лежала спокойно. Пока.

– Может, все же скарлатина, – с надеждой предположил Джефферс.

– Я не вижу сыпи, – тихо возразил Дэниел. Девочку, конечно, проверят, но…

Джефферс заговорил еще тише:

– Я видел статьи об эпидемии злокачественного крупа, которая случилась в Новой Англии более ста лет назад.

Дэниел этих статей не читал и об эпидемии не слышал, но понимал, почему Джефферс продолжал шепотом и почему на его бледном лбу выступил пот.

– В отчетах говорилось о сорокапроцентной смертности. Были семьи, потерявшие трех или четырех детей, а то и всех.

Гибсон кивнул. Он решил умолчать о тех двадцати случаях в Париже.

* * *

Нора шла по коридору, прижимая к груди портфель. Известных английских университетов она никогда не видела, но трудно было себе представить, что они могут соперничать с Болонским. Перед ней в бесконечную даль уходил коридор, пол которого был выложен красной и серой плиткой. Стены и сводчатый потолок украшали таблички, щиты и картины, сплошь позолоченные и ярко раскрашенные. Поскольку большинство преподавателей и студентов еще наслаждались pausa pranzo, или обеденным перерывом, здесь было безлюдно. В библиотеку, опустив плечи, прошел профессор в университетской мантии, которая подчеркивала сутулость, и девушка снова осталась одна.

«Не помешает спросить», – напомнила она себе.

И направилась в анатомический театр, где, как она и надеялась, профессор Перра готовился к дневной лекции под бдительным оком стоявших в конце зала spellati [7]– темных деревянных статуй, изображающих людей без кожи. Перра был поглощен изучением заспиртованного образца легкого, но стоявший рядом студент при виде Норы поднял голову.

Девушка церемонно опустила подбородок в знак приветствия.

– Добрый день, профессор. Добрый день, Поцци. – Большинство студентов-медиков звали друг друга просто по фамилиям, но она спустя год так и осталась для всех синьориной Биди. Что не мешало ей самой обращаться к парням неофициально. Пусть они считают ее чужачкой, но в учебе‐то она от них ничем не отличается, а уж упрямства настоять на своем у нее хватит.

Поцци, высокий, с непомерно длинными руками и ногами, нескладно болтающимися в разные стороны, поклонился девушке как знакомой. Улыбка Норы стала натянутой, но затем снова смягчилась, когда Перра приветствовал ее дружелюбным кивком.

– Элеонора, что привело тебя сюда так рано?

– Я надеялась поговорить с вами.

Из Лондона они плыли на одном корабле, и с тех пор у профессора появилась привычка называть ее по имени. Поскольку было хорошо известно, что именно Перра помог ей поступить в университет, никто не удивился, решив, что он, должно быть, друг ее семьи, вроде названого дяди. Нора не раз замечала, как Сагезе кривил губы, когда Перра обращался к ней на лекциях или во время больничных обходов.

– Если, конечно, вам нетрудно, сэр, – добавила она. Обращаться к профессору стоит повежливее и поосторожнее, дабы Поцци не вздумал пустить сплетню, будто Перра оказывает ей протекцию.

– Нисколько. – Перра повернулся к Поцци: – Бартоломео, прошу меня извинить, но придется нам прерваться. Остальное я объясню на лекции. А ты предварительно изучи как следует камеры сердца.

– Хорошо, профессор. – Темные волнистые волосы Поцци давно нуждались в стрижке, а под глазами лежали тени. Кое‐то из студентов поговаривал, что беднягу грозятся лишить стипендии и выгнать из университета. Нора подождала, пока он поднимется по лестнице, пересечет галерею и выйдет за дверь.

– Я…

Перра покачал головой.

– Этот парень мог бы преуспеть, но потерял уверенность в себе.

– Такое нередко случается, сэр, когда слишком многое висит на волоске, – заметила Нора.

– Верно. – Перра оглядел ее с легкой улыбкой. – Так что тебя беспокоит?

Он всегда был добр к ней. Мог отказать в просьбе, но никогда не стал бы смотреть на нее свысока, как доктор Магдалина Маренко.

– Речь о моем экзамене, – пояснила Нора, стиснув руки, чтобы не теребить темно-синюю юбку.

– Ты слишком рано забеспокоилась, – отмахнулся Перра. – И преподаватели хорошо о тебе отзываются. Когда придет время…

– Вот об этом я и хочу поговорить, – решительно прервала его Нора, покраснев от собственной дерзости. – Я хотела бы сдать экзамен пораньше.

Пера взял одну из булавок и отметил пятно другого цвета на поверхности легкого, до жути похожего на черные легкие британских шахтеров.

– Твое рвение – палка о двух концах, – нахмурился он, осторожно приклеивая квадрат белой бумаги ко второму пятну. – Да, ты страстно хочешь получить степень, но ведь сама же знаешь: поспешишь – людей насмешишь. Приобретая нужные знания, не стоит пороть горячку. Да и на снисхождение от профессоров на экзамене можешь не надеяться.

Нора кивнула. На защите диссертации студентов нещадно гоняли по всем возможным темам. А когда в последний раз диплом получала студентка, ее донимали разнообразнейшими вопросами на целый час дольше прочих, но она каким‐то чудом выдержала испытание.

– Ты не можешь позволить себе ошибиться, Элеонора, – подчеркнул Перра. – А судить тебя будут много строже, чем остальных.

– Да уж знаю, – согласилась Нора, не отрывая взгляда от белой бумаги на фоне фиолетово-серой плоти. Ей хотелось поделиться с Перрой, как она тоскует по близким, как болит душа при мысли о доме, но профессор, скорее всего, сочтет ее слабой и сентиментальной.

Непроницаемый взгляд Перры скользнул по ее лицу.

– Ну, здесь ведь не так уж и плохо, не правда ли? Да и ты очень неплохо постаралась. Уж получше многих. – Его взгляд метнулся к двери, и Нора поняла, что он думает о Поцци.

– Так ведь ему еще и двадцати нет, – заметила она.

Перра пожал плечами.

– Но Бартоломео пора браться за ум и