Мозг и его «Я». Кто мы? Откуда мы? Куда мы идем? - Татьяна Владимировна Черниговская

Это трудно из-за того, что ученый всегда обязан быть привязан к фактам, к экспериментальным методам, то есть к конкретному научному процессу. Для тех, кто исследует мозг, это означает добраться до каких-то его областей, нервных клеток, нейромедиаторов, ионных каналов и так далее. С этим ученые и работают. И в этой сфере существует масса методических вопросов, они погружаются в них. Очень сложно стянуть эти два полюса – того, что ты делаешь здесь и сейчас на своих приборах в лаборатории, и тех крупных вопросов, к ответу на которые ты, в конце концов, должен прийти.

Но вернемся к Павлову и его словам, что он хотел бы посмотреть, куда сдвинется его наука через 50 лет.

Т.Ч.: Он был бы разочарован? Вот посмотри он на современное положение дел, он бы сказал, что прогресс был? Я имею в виду не в накоплении этих самых мешков с данными, а вот такой серьезный? Мы правда продвинулись по-настоящему?

К.А.: Я думаю, да. На мой взгляд, вершиной понимания, достигнутого к 1986 году, то есть к 50 годам после смерти Павлова, является то, что было сделано Вячеславом Борисовичем Швырковым. Мне в жизни посчастливилось встретить двух гениев, на десятилетия опережавших свое время, и Швырков был одним из них. Вот три основных тезиса достигнутого им понимания[10].

Начну с первого из них – если мы заглянем вглубь мозга, человеческого или других животных, мы увидим, что активность нервных клеток в бодрствующем, думающем и действующем мозге специализирована относительно элементов субъективного опыта.

Эта первая фраза совершает фантастическую работу по стягиванию двух полюсов проблемы. В ней нейрон, клетка, то есть привычный нам физиологический элемент, обладает крупинкой знания целого организма. Пусть маленьким фрагментиком, но субъективного опыта – опыта всего субъекта.

Поэтому, заглядывая в бодрствующий мозг и регистрируя активность отдельных нервных клеток, мы видим не просто физиологические взаимодействия, физические движения. Мы способны увидеть движение мысли.

Т.Ч.: Меня в этих тезисах очень поражают слова о целях и намерениях. Целеполагание чего? Нейрона? У нейрона есть цель? То, что на экране здесь написано, это же поразительные вещи. Подумай на секунду, что это?

К.А.: Это еще один принципиальный пункт в тезисах Швыркова. Он показывает, что они, с одной стороны, – развитие идей Павлова, но одновременно и их отрицание.

Почему то, что мы видим в работе нейронов, это не рефлекс? Потому что, если бы мозг состоял из таких клеточных ментальных монад, но при этом всё бы развивалось по дуге рефлекса, движения возбуждения по схеме стимула-реакции, то не существовало бы психической причинности – одной из основных функций разума и сознания. Как мое желание согнуть палец приводит к его сгибанию? Это то, что должно быть объяснено наукой. Но это необъясняемо в рамках линейной схемы рефлекса, распространения физиологического возбуждения от входа к выходу.

В теории функциональных систем вместо этой линейной причинности есть процесс, который называется афферентным синтезом[11]. Это такой интегративный процесс нервной системы, в котором участвуют не только пусковые стимулы, как в теории условных рефлексов, и не только обстановка среды, но также и набор мотиваций, ценностей данного организма. А еще в него вовлечен и материал прошлого опыта организма. Он, с одной стороны, по определению субъективен, а с другой, непосредственно привлекается к принятию решения о будущем действии. Поэтому конечное решение отражает не просто внешние стимулы, как в схеме рефлекса, а наполненный мотивами и ценностями субъективный опыт организма, к тому же в конкретной среде. И специализированные нейроны, осуществляющие тот или иной поведенческий акт, активны, исходя из этого личного опыта субъекта. Поэтому они и являются элементами субъективного опыта.

Т.Ч.: У меня только один вопрос. Швырков, то, что он… Хотела сказать, делал, но делал ментально, и то, что говорил твой дед, – эти вещи, как они соотносятся? Они близко, но они не перекрывают друг друга?

К.А.: Давай я скажу таким образом. Мой дед, Петр Кузьмич Анохин пытался понять то же самое, что и его учитель, Иван Петрович Павлов – материальные основы разума. Но он нашел этому другое, не рефлекторное решение. Это случилось во многом потому, что он впитал пришедшие в то время в Россию идеи диалектического материализма. Согласно им, новые уровни организации материи характеризуются не только особой структурой, но и специфическими для каждого уровня процессами и законами. Разработанная им теория функциональных систем была о закономерностях именно такого уровня – системных процессах в организме. И поэтому школу теории функциональных систем характеризуют поиски специфических принципов, свойственных системному уровню, отличающих его от законов деятельности отдельных физиологических элементов.

Это можно пояснить следующей аналогией – физиологические элементы являются такого же рода частями системы организма, как аминокислоты являются частями белка. Но, как мы знаем, сам белок при этом является чем-то качественно новым – ионным каналом, рецептором, ферментом и так далее. Белок – это уже не химия, а биология. Точно так же высшие интегративные процессы нервной системы, которые Павлов называл высшей нервной деятельностью, это уже не физиология, а психология. И там, и там появляется новый специфический уровень организации материи.

Швыркова волновал тот же вопрос, что и Павлова, и Анохина. Но, продолжая Анохина, он сделал следующий шаг в решении психофизиологической проблемы, mind-brain problem. Он показал, как, заглянув тонкими нейрофизиологическими методами в мозг, можно увидеть не просто элементарные физиологические процессы возбуждения и торможения отдельных нейронов, а субъективный опыт.

В завершение сегодняшнего разговора я хотел бы процитировать две мысли Джеральда Эдельмана – второго гениального ученого, которого мне посчастливилось знать. Обрати, кстати, внимание на все тот же примечательный паттерн: получив в 1972 году Нобелевскую премию за расшифровку структуры антител, он затем целиком ушел в исследования мозга и сознания.

Первая из цитат нужна, чтобы еще более сфокусировать «главный нерв» нашего обсуждения. Эдельман говорит, что, по его личному убеждению, величайшие достижения науки происходят от постановки правильного вопроса и последующего уточнения этого вопроса[12]. Уточнение – значит довести вопрос до того, чтобы его можно было прощупать научно.

Т.Ч.: Да, чтобы он был операбельный. Иначе можно обсуждать, в чем смысл жизни. Что толку задавать такие вопросы? С ними дальше нечего делать.

К.А.: И если ты нашел этот правильный вопрос, пишет он, ответ неминуемо последует. Как показывает опыт, продолжает он, если человечество ставит правильный вопрос, то дальше приходит целая армия ученых, и рано или поздно она его решает.

На мой взгляд, это очень важный для нашего обсуждения тезис. Какие вопросы мы считаем основными задачами для нашей науки на сегодняшний