Холодная вечность - Ирина Малаховская-Пен

– Ну тогда я налью, а ты пока честно расскажи, чем я обязан твоему появлению.

Соболев уже немного успокоился, поэтому смог сходить за вторым стаканом сам. А если бы у него так и стоял? Хорошо бы он выглядел, отправляя гостью в шкафчик за посудой. Костя налил в два стакана самогон. В этот раз не до половины, а примерно на два пальца. Протянул Наде, галантно пододвинул поближе к ней тарелку с бутербродами, сделал приглашающий жест и поскорее замахнул в себя алкоголь. Его, кажется, уже начало отпускать, а он ведь так хотел расслабиться. Надя спокойно выпила налитое, со знанием дела закусила, стряхнув лук с бутерброда с салом. Улыбнулась, и начала откровенничать.

– Ты только не подумай ничего такого, но такие гости в наших краях – явление редкое. Я ещё утром тебя заметила. Когда журнал у Семёна забирала. Ты, наверное, гулял вот с ним. – девушка кивнула головой на Гэри, который не обращал на неё вообще никакого внимания. Может, он знал всех местных, был к ним привычный и не реагировал? – Ну, я подумала: «какой симпатичный молодой человек. Не то, что наши колхозники». Догадалась, что раз ты гуляешь с Петиной собачкой, значит гостишь у Пети. В общем, жизнь тут ужасно скучная. Летом ещё можно собраться, попеть, потанцевать даже. А как похолодает, так и вовсе тоска.

– Но можно же съездить в райцентр. Там очень прилично и цивилизовано, я был не далее, как сегодня. Кинотеатры, торговые центры.

– А с кем? Не с кем, понимаешь? Ну, я и подумала: пойду, схожу на разведку. Кто ты, что ты. С кем ты, в конце концов. Ты же мог и с женой приехать, ну, или с подругой. Прогулялась. А ты смешной… Ладно, ставни не закрыл – ты ж из города, да небось из самой Москвы. Там ставней нет. Так ты ведь и шторы не задернул! А на улице стемнело…

Соболеву, живущему в квартире на восьмом этаже, и правда в голову не пришло закрывать ставни, или хоть шторы. Он просто не сделал этого, потому, что не было такой привычки: кто может заглянуть к тебе в окно на восьмом этаже? А ведь Надя права. Он был как на ладони у любого проходящего мимо, окна кухни благополучно выходили на улицу.

– Хех. И что же ты увидела?

– Что ты сидишь и глушишь самогон в одно лицо. – Счастливо засмеялась Надя. – И я решила зайти, узнать: может тебе компания нужна?

– Да я как-то об это и не думал… – Соболев нахмурился. Кивнул головой в сторону Гэри, дрыхнущего у печки. – Вон моя компания.

– Если я мешаю, я могу уйти. – С вызовом сказала Надя, продолжая улыбаться. А улыбалась она не просто так. Ох, как недвусмысленно улыбалась девушка Надя. Соболев задумался на минуту. Ну, и что он теряет? Девушка, наверняка, живая. Может потрогать её руку? Тёплая, или нет? Ну почему, почему Пётр не просветил его, кто в деревне жив, а кто мёртв?! Какая ему разница, всё равно ведь уехал? А Соболеву теперь думай тут, страдай, голову ломай. Что за мотылёк залетел к нему на огонек. Хотя, наверняка он зря заморачивается. Девушка молодая. Вон как глаза горят! Надо ещё выпить…

– Ну, что ты. Уходить не надо. За кого ты меня принимаешь, девушку среди ночи на мороз выпроваживать?

– Там нет мороза! – захохотала Надя. – А вот когда шарахнет, посмотрю я на тебя, на Москвича. Вы про такие морозы в своей столице и не слыхивали.

Дальше всё было легко и просто. Они, смеясь и болтая, допили поллитровку самогона, самого вкусного из всех сваренных самогонов, дай Боже Петру доброго здоровьица и долгих лет жизни. Пока Соболев выходил курить, – а он покуривал по пьяни, ничего не мог с собой поделать, – Надя споро убрала со стола остатки трапезы, вымыла всю посуду, а воду слила в ведро под умывальником. Настоящая, русская, деревенская баба, которая просто выглядит, как гламурная красотка. Соболев зашёл в дом в тот момент, когда она снимала своё кашемировое пальто с крючка. Улыбаясь, протянула его Соболеву, чтобы помог надеть. Костя надел на девушку пальто, и крепко обхватил её руками, обнял, обернул, вместе с кашемиром. Гулко бухало сердце. Соболев не понял, как она вдруг оказалась к нему лицом, но мгновение спустя он уже целовал Надины губы, щёки, шею. Она покорной волной изгибалась в руках, обнимала в ответ, прижимала к себе его плечи, голову, губы. Соболев не помнил, как они оказались в комнате, как остались без одежды. От всей этой сумасшедшей ночи у него осталось ощущение прекрасной манящей бездны, наполненной тёмной водой. Он тонул в ней, выныривал на секунду, чтобы ухватить кусочек воздуха, и снова погружался. Захлебывался, стонал, терялся в темноте, и снова выныривал. Бездна казалась бесконечной. Какой и должна быть. Без дна.

Сквозь сон Соболев слышал ворчание алабая на кухне. В комнату Гэри не заходил. Проявлял тактичность, наверное. Костя хотел посмотреть на часы, и обнаружил, что на руке лежит чья-то голова. И тут же пронзило осознание минувшей ночи. Какой она была. Нежной, страстной, волшебной. Наваждение, а не ночь. Соболев аккуратно вынул руку из-под Надиной головы, увидел стрелки на одиннадцати и на трех. Не понял, одиннадцать сейчас, или три. Пьяный он ещё, что ли. Алабай заглянул одним глазом в комнату, Соболев уже понял, что он любит коситься из-за двери, как шпион. Тут же проснулась совесть: собака-то, наверное, в туалет хочет. Придётся вставать. Тихо, стараясь не разбудить девушку, Соболев встал, на цыпочках прошёл в кухню и попытался обуться. Его качнуло к стене. Точно, не протрезвел ещё. Что удивительно. Ему казалось, весь алкоголь должен был раствориться в крови той температуры, которая кипела в нём этой ночью. В чём дело? То ли он просто давно не был с женщиной, то ли женщина оказалась чудо как хороша в постели, и подходила именно ему, Соболеву, как крышка от кастрюли? Гэри уже в нетерпении постукивал лапой по порогу, а Соболеву вдруг безумно захотелось холодного пива. И чего не купил, дурак? Набрал всякой ерунды: кексиков, соков, соусов. А пива на утро не купил. Алкоголиком он не был. Но вот этот закон подлости… в Москве, даже если перепьешь, с утра не хочется пива потому, что вот оно. Руку протяни, и магазин. И ассортимент такой, что глаза разбегаются. А тут до ближайшего пива пятнадцать километров: пять по лесу, десять по трассе. Немудрено, что так далеко висящий