Красное вино - Франтишек Гечко

с его дочерью, если б не этот Габджов голодранец? Сейчас Марек вполне ему нравится. И где-то в глубине души Сильвестру немного совестно: он вспомнил ту весну, когда натравил псов на отца мальчишки.

Однако сейчас не время вспоминать старые грехи — с обеих сторон на сцену выбегают пастухи и пастушки. Ахая, рассматривают они медведя, пинают его ногами, восхваляют мужество Юрка, потом уволакивают убитого зверя за кулисы. Действуют они при этом так энергично, что, если б не хладнокровие Юрка, открылось бы мошенничество с бутылкой красных чернил. Но Юрко принял меры, и на сцене осталось лишь страшное, размазанное кровавое пятно. Потом все заговорили о том, что делать с медвежьей шкурой. И стали есть и пить. А где едят и пьют, там поют и пляшут. Юрко вертелся в середине хоровода, и все пели хором:

Тихий ветерок летит в поля,

травкой шелестит…

Когда после этого с шорохом опустился занавес, Волчиндол — он уже знал эту песню наизусть: чуть ли не целый месяц ее пели в каждом доме, готовясь к спектаклю, — еще раз промурлыкал ее, пока длился антракт. Такая эта песня красивая, что за душу берет.

Во втором действии открылась та же сцена, только с потолка над покосившимся шалашом, намалеванным на задней кулисе, свисала золотая звезда с длинным хвостом. Пастухи и пастушки дивились ей, боялись ее, от страху крестились, обсуждали — не предвещает ли она чуму, войну или голод, и никак не могли отвести от нее глаз. Потом за кулисами вспыхнул яркий свет, и на сцену вышла Аничка Апоштолова — вся в белом, с поднятыми руками и с бумажными крыльями за спиной. Только тогда все перестали глазеть на хвостатую звезду и попадали вниз лицом, как полешки.

— Возвещаю вам радость великую, — проговорила. Аничка сладеньким голоском, — о том, что в городе Вифлееме, в бедном хлеву, родился Спаситель!

Наступила пауза: ангел от волнения забыл, что говорить дальше. Он попятился в смущении к кулисам, пропел тоненько:

— «Gloria in excelsis Deo!»[60]

Едва божий посланец убрался, пятясь, за кулисы, как среди пастухов и пастушек возникло необычайное волнение. Они вставали с земли, красные как раки. Марек пробормотал:

— А главное-то и забыла!

Но тут ангел высунул голову из-за кулис и с виноватым видом выпалил:

— Не мешкайте, вставайте, ступайте поклониться святому младенцу!

Оплошность была исправлена. Пастухи и пастушки стали ссориться: никак они не договорятся, кому идти на поклон к младенцу Иисусу, а кому остаться стеречь овец. Наконец бросили жребий. Остаться выпало Матею, самому глупому, — так по крайней мере про него говорили. Матей, то есть Якуб Крист с Конских Седел, противился изо всех сил, хотя и тщетно: после долгих уговоров он признал наконец, что нельзя бросить стадо на произвол судьбы. Остальные по очереди стали рассказывать, что они понесут в дар святому младенцу. Каждый стал выхвалять свой подарок, что было очень некрасиво, так как при этом принижались и высмеивались чужие дары. Пришлось вмешаться Матею.

— Вот вы говорите, что я глупый, — пискливым голосом принялся он обличать товарищей, — а вы, умные, не знаете, что для младенца Иисуса все дары добрых людей одинаково милы!

Не следовало ему так говорить, да еще в ту самую минуту, когда пастухи собирались в Вифлеем! Либор Мачинка и Терезка Локшова стукнули его кулаком по спине, и остальные наверняка подбавили бы, если б не появились три волхва.

— А где тут вифлеемские ясли? — спросил самый черный из них.

Ответа он уже не получил, так как занавес упал. Отец настоятель был безмерно доволен, он оглушительно хлопал своими жирными ладонями, — хлопал до тех пор, пока не подняли занавес. Польщенные артисты раскланивались перед восторженной публикой, как заводные, и сияли от счастья.

Третье действие было прекрасно. Перед полуразвалившимся хлевом стояли ясли, возле примостилась на табуретке Веронка Эйгледьефкова в роли Марии; позади яслей, опершись на посох, застыл Иожко Болебрух, который сильно смахивал на лесоруба из Святого Копчека: только топор в руки! А в яслях лежал святой младенец — совсем голенький. Его знает весь Волчиндол: это кукла Анички Мокушевой, только раздетая.

За кулисами зазвучала рождественская песня, постепенно становясь все громче и мощнее:

Радуйтесь со всеми,

братья в Вифлееме…

Как только песня смолкла, из-за кулис вышли волчиндольские пастухи и пастушки, за ними — три волхва. То, что они несут в руках, — плоды волчиндольской земли, а то, что они говорят, — дыхание души Волчиндола. Люцийка Болебрухова принесла в дар красное вино; она положила бутылку в ясли, и зрителям видна была верхняя половина ее, сверкающая в свете керосиновой лампы настоящим рубином. Либор Мачинка положил рядом с вином тарелку яблок, желтых, как масло. Аничка Апоштолова протянула Веронке — Марии молодую курочку, беленькую, как и она сама. А Филип Кукия выволок на сцену козленка, брыкающегося изо всех сил. Пока его ухватил Иожко Болебрух — святой Иосиф, — козленок едва не вырвался, отчаянно мекая от страха. Волчиндол смеялся счастливым смехом, забыв на час темное время войны. После того как все три волхва принесли в дар золото, ладан и мирру и продекламировали свои приветствия, вбежал запыхавшийся Марек Габджа с медвежьей шкурой на плече. Руки, даже лицо его были в крови из красных чернил, как будто он только что явился с поля боя. Опустившись перед яслями на колени вместе со всеми, он поднял перед собой на вытянутых руках медвежью шкуру и голосом, полным слез, взмолился:

— Когда ты согреешься, святой младенец, под этой теплой шкурой, смилуйся тогда над нами, волчиндольскими детьми, спаси нас и ниспошли нам мир!

Занавес падает. Волчиндол плачет. Плачет горько, прерывисто, страшно. Плачет и аплодирует с одинаковой страстностью. Но вот еще раз поднялся занавес. На сцене в кругу стояли все дети со своими дарами в руках. Выступила вперед Люцийка Болебрухова, и влился в волчиндольские рыдания ее серебряный голосок; в конце каждой строфы песню подхватывали все артисты — ученики воскресной школы:

Тихий ветерок летит в тюля…

После спектакля отец настоятель положил на тарелку Рафаэля Мордиа пять крон; органист — десять. Но Большой Сильвестр — потому что он велик не только в мерзостях, но и в добрых чувствах, которые изредка одолевают его, — гордо бросил целую сотню! А это много значило для Коломана Мокуша: теперь-то он оденет и обует самых безнадежных из своих раздетых и самых горьких из своих разутых учеников!

В третье воскресенье рождественского поста волчиндольская воскресная школа выезжала со своей «Вифлеемской