Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц

Леня. И работает как мученик. Здоровье-то у него никакое. Обрюзг, побледнел, а отдыхать не едет.

Сережа. За границей-то побывал.

Леня. Ну какой же это отдых!

Сережа. И написал...

Леня. Как будто он сам писал! Посмотри название статьи: «Под чужими звездами». Он человек умный, скромный. Это за него сочинил кто-нибудь.

Сережа. Ты же собирался его казнить.

Леня. Я... я... не успел, к счастью.

Друзья переглядываются и разражаются хохотом.

Сережа. Признаем — свиньи мы. Плохо воспитаны.

Никанор Никанорович. Нервы.

Леня. Судили и осудили, да с какой легкостью!

Никанор Никанорович. Довольно психологии. Проект принят! Впрочем, я и не сомневался в этом. Мария Николаевна! Мария Николаевна!

Входит Маруся с книгой в руке.

Поздравьте нас — принят проект.

Маруся (радостно). Принят! (Словно опомнившись, холодно.) Поздравляю.

Леня. Бежим, бежим! Дадим отдохнуть людям. Вечером созвонимся. (Идет в прихожую.)

Маруся стоит на месте, опустив голову. Сережа возвращается.

Сережа. Что ж ты свет не зажигаешь — стемнело совсем. (Зажигает свет, взглядывает на Марусю. Пугается.) Маруся, что с тобой? Отчего ты такая бледная? Простудилась! Возишься с окнами, возишься, сколько раз я тебе говорил.

Маруся. Окна сами не вымоются, не заклеятся.

Сережа. А что с тобой? Я тебя обидел, может быть? Ну как тебе не стыдно. Мало ли что бывает! Мы, мужчины, народ грубый. А кто слишком вежливый — тот не мужчина. Ну, Маруся, проснись.

Маруся. Я проснулась.

Сережа. Давай помиримся.

Маруся. Мы не ссорились.

Сережа. Ну, как хочешь. (Идет к столу сердито. Усаживается. Открывает книгу.)

Свет гаснет. Освещены только куклы.

Медвежонок. Слушай, ты, Сергей! Послушай нас пока не поздно!

Кукла. В следующий раз будешь просить — не ответим.

Медвежонок. Вон, я вижу, в книжке у тебя написано: «Эти вещи ясно говорят о том, что каменный период сменился тут бронзовым ранее, чем можно предположить». Вон о чем при случае говорят вещи! И притом ясно! А ты не желаешь нас слушать!

Кукла. А мы ясно тебе говорим: пойди помирись!

Медвежонок. Мы ясно тебе говорим: в ссорах есть своя прелесть, не поддавайся этой игре!

Кукла. В этой игре, прости меня, фарфоровую, за выражение, разбиваются сердца!

Медвежонок. Сколько тебя, дурака, воспитывали — будь воспитанным мальчиком.

Кукла. Сидит!

Медвежонок. Не слушается. Будто мы не вещи, не куклы, а, прости господи, его родители. Что делать?

Кукла. Споем с горя!

Поют.

В доме восемь на Сенной

Поселились муж с женой.

Поселились, веселились,

А потом и побранились...

Картина четвертая

Вспыхивает свет, освещающий календарный листок. На нем число: 19 ноября. Когда он исчезает, куклы замерли, как неживые. Маруся разговаривает с ними.

Маруся. Дети, я научилась ссориться. Что делать? В азарт вхожу. Иной раз даже обидно мириться, — вот я во что превратилась. Началось с пустяков. Сережа при чужих сказал, чтобы я вышла из комнаты. Я, конечно, вышла. И тут родилась первая ссора. Я молчу, и он молчит. Я самостоятельный человек. А он мужчина. Потом прошла неделя, и вдруг показалось мне, что он похудел, сжалось у меня сердце, бросилась я к нему на шею, и прожили мы так мирно, так славно, так близко, как никогда в жизни, дней пять. Потом он вдруг обиделся. А на что — не могу вспомнить, вот что смешно. Мы вместе не могли вспомнить. Но молчали неделю. И пришел он ко мне мириться первый. И снова мир. В чем дело, дети? Может быть, любовь имеет свой возраст. Сначала любовь — ребенок, все умиляются, смеются каждому словечку, радуются. А потом глядишь — и вырос ребенок. Любовь-подросток командует нами. Подросток. Легко ли? Переходный возраст, со всякими глупостями. Ах, Сережа, Сережа! Шучу я с вами, дети, чтобы себя подбодрить. В последней ссоре было что-то, говоря прямо, страшное. Я попросила его объяснить мне один вопрос по высшей математике. Стал он объяснять. Я не понимаю. И он заорал на меня, с ненавистью, с отвращением, как на врага, — вот чего никогда не было. Нет, надо иметь смелость и сказать — в последней ссоре было что-то безобразное. Так ссориться я не научусь. Если тебя подбрасывать — будет только смешно и жутковато. А если на пол швырнуть — разобьешься. Верно, кукла? Ты неживая — и то разобьешься. А ведь я живая. Если...

Звонок. Маруся убегает и возвращается с Юриком и Валей.

Больше всего мне хотелось, чтобы это вы пришли. Садитесь. Какую картину видели?

Валя. Немое кино. «Человек из ресторана». Подумать только — ни звука, ни слова, а все понятно.

Юрик. Меня другое удивило.

Валя. Юрик, только не шутите! Я так настроена серьезно, так мне жалко всех, а вы начнете подсмеиваться, и все пропадет.

Юрик. Нет, я шутить не собираюсь. Я другое хочу сказать. Смотрел я картину и удивлялся. Можно было подумать, что собрались в кино люди только хорошие.

Маруся. Почему?

Юрик. До тонкости все понимали: кто поступает правильно, кто нет, кому надо сочувствовать, кого ненавидеть или презирать. Ахали в один голос, и смеялись, и даже плакали.

Валя. Что ж тут удивительного?

Юрик. Если бы они в жизни так отчетливо понимали, что хорошо, что плохо, — вот славно жилось бы!

Валя. Все понимают!

Юрик. Когда стукнет.

Маруся. А ты и без этого все понимаешь?

Юрик. Я все понимаю. Мне объяснять не надо.

Маруся. Ты куда, Валя?

Валя. Чай поставить можно?

Маруся. Что спрашивать-то.

Валя убегает.

Чего-то она в последнее время нервничает.

Юрик. Не замечал. А вот у тебя что-то неладно в жизни.

Маруся. Юрик, не барахли.

Юрик. Ты, конечно, не скажешь никому. Разве что куклам. Да и тем как-нибудь повеселее, чтобы непохоже было, что жалуешься.

Маруся. С чего ты взял?

Юрик. Знаю, знаю! Такими уж мы выросли. Поди у нас в детдоме пожалуйся. Мы, бедные сиротки, этого не любили.

Маруся. Юрик!

Юрик. Ладно, ладно, расспрашивать не буду. Нервничает, говоришь, Валя? С учением неладно?

Маруся. Вполне благополучно.

Юрик. Дома обижают?

Маруся. Она в общежитии живет.

Юрик. По комсомольской линии неприятности?

Маруся. Все хорошо.

Юрик. Чего же ей еще надо?

Маруся. Не знаю. Может быть, влюбилась.

Юрик. Что ты, что ты, она о таких делах даже и не думает. А тебе я вот что скажу. Вот