Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

В комнате поставили стол, тот, списанный и привезенный из Горпромсоюза, четыре стула имеются, купили диван, обитый черным дерматином, но все называли его кожаным.

Кухня пока осталась без стола. И опять кум Саша выручил, принес большущий ящик из-под сигарет или из-под печенья, крепкий, металлическими ленточками по углам обитый, покрыли мы его клеенкой — как настоящий стол.

Избушка с виду была, конечно, не дворец, а внутри теплая, светлая, чистенькая, и все, кто к нам приходил, удивлялись — такая с виду маленькая, а внутри так хорошо все разместилось и получилось очень даже уютно.

* * *

После того как моего, уже последнего из оставшихся в живых, брата Азария, которого в войну комиссовали «по чистой» — из-за болезни глаз, осложнения после золотухи — так врачи называли эту болезнь тогда, — когда ни с того ни с сего на теле появлялись коросты, и врачи же это объясняли нехваткой витаминов, хотя не переводились овощи, свое молоко, куры хорошо неслись, — мама насильно стала поить его рыбьим жиром, а в аптеке по рецепту давали желтую глазную мазь — не в тюбиках, не в стеклянных баночках, а в овально гнутых из тончайшей фанеры, вернее сказать, из тонкого ее слоя, коробочках. Сначала мама, вымыв с мылом руки, смазывала его воспаленные веки изнутри, пока он сам не приспособился смазывать нутро век.

На удивление врачей, особенно родителей и нас, его сестер, глаза у Азария стали заживать и скоро перестали болеть вовсе. Он начал обучаться работе. Сначала, надев защитные очки, был учеником, затем и строителем по металлу; затем — шлифовальщиком, токарем. Да я уж всех его работ и специальностей и не припомню, пока, наконец, братец мой сделался уже токарем-универсалом на заводе, на «Стане — 370», иначе цех тот назывался просто — «рессорный».

Витя по-прежнему таскает из вагонного депо списанные доски, которые могут сгодиться на перегородки в избе, чтоб разделить ее на кухню, комнату и спаленку — как получится. Доски ровненькие, со специальными на кромках узенькими срезами — для плотности стыковки одна к другой, неважно, что краска на тех досках облупилась — все равно красить надо будет. Придет он с работы, поужинает, чем Бог пошлет, напьется чаю или квасу и уйдет в ограду. Посидит, покурит, отдыхая после работы, недолго подождет брата моего, тоже с работы, затем выкатит из-под навеса чурбак, обрубок рельса на него положит, рядом — два молотка. По сторонам чурбака поставит ведра: одно с гнутыми гвоздями, другое — пустое — для выпрямленных, и поблизости — большую, литра на три, банку из-под сгущенного молока, погнутую, местами проржавевшую — для отходов, и закурит. Пока курит, на небо посмотрит, птичий гомон послушает, резко повернув голову в сторону линии, проводит взглядом проходящий мимо железнодорожный состав… В это время он — не раз казалось мне, наблюдая за ним, — наверное, вспоминал о своей железнодорожной работе: как обучался, как начал работать самостоятельно — сцепщиком вагонов и, если б не война, куда с дуру, а может, с пониманием важности того времени, отправился добровольцем на фронт, как отправились туда тоже добровольцами многие тогдашние его соученики.

А на войне ранило, и не раз, повредило глаз и руку. Вспоминал, наверное, как он после ранений скитался по госпиталям — и выжил, но профессию сцепщика вагонов из-за ранений утратил навсегда. Будь все иначе, он не сидел бы тут, не выпрямлял бы старые, гнутые гвозди, часто уж взявшиеся ржавчиной, но все равно годные в дело. И не знал, не ведал бы, что женится на дочери железнодорожника, тоже сцепщика вагонов… — Тряхнет головой, прервет воспоминания, полезет в карман за папироской и вдруг!.. Братец мой, вот он! Уж калитку за собой прикрывает. В грязной спецовке, улыбается неизвестно чему. Но Витя понимал, шурин рад встрече с ним — они сразу, не заметили и сами, как сошлись — сдружились, и это долго помогало в жизни и потом, пока брат мой Азарий не ушел из жизни. Странно все случилось…

Однажды сидел он на зеленой бровке у третьего магазина, где останавливалась электричка. Долго ли сидел-ждал — кто знает? То ли на солнце перегрелся, то ли обморок приключился? Откинулся на спину — и все. По одну сторону сетка с продуктами, по другую — капроновая шляпа, часы на руке — все при нем. Проходившие мимо люди, видать, думали: или спит, или пьян. Когда подобрала его «скорая помощь» и доставила в больницу — спасти уже на смогли. При вскрытии обнаружили опухоль мозга. Но эта жестокая неизбежность произойдет позднее, спустя уже годы. А тогда… Брат мой приблизится к Вите, свояку, добродушный, большеголовый, редко когда и унывающий, чаще — весел и на многие дела мастер. Кивнет на приготовленный «фронт работы». Скажет, что он сейчас, быстро, только робу снимет, умоется и прибудет, чтоб приступить к исполнению обязанностей, даже есть не будет — завернул, скажет, ненадолго к Софье, там и поел, и сходу домой.

Когда брат тоже подсел к чурбаку, взял молоток, горсть гвоздей, Витя отложил так и не раскуренную папироску, тоже взялся за молоток и сказав, что подождал бы еще маленько и принялся за дело в гордом одиночестве…

Так ли хорошо на них было смотреть со стороны: то негромко о чем-то переговариваются, то молчком позвякивают по гнутым гвоздям и выпрямленные не глядя кидают в пустое ведро, «безнадежные» — в погнутую банку. Вот стукоток прекратился, значит, перекур или пить захотели работнички, отставлю таз с выстиранным бельем и вынесу из избы литровый эмалированный ковш с квасом — хлебозавод близко, и там постоянно продают квас, свежий, чуть пенящийся — там и покупаем. Чуть задержусь — может, чего спросят или скажут, и отправлюсь к натянутой веревке, чтоб развесить оставшееся белье.

Папа иногда накинет старенькую телогрейку на исхудалые плечи, выйдет из избы, прищурив глаза, поглядит на высокое небо, подсядет на скатанные к забору жерди и тихо наблюдает за работой молодых, вроде и беззаботных, работников или поперебирает откинутые в банку, изверченные гвозди, приученный нуждой добром не раскидываться, иные в руке задержит, готовый с укоризной как бы обратить внимание трудяг, мол, такие бы и повыпрямлять еще можно, и сгодились бы… Но тут, вдруг расслышит веселый их смех, бросит гвозди обратно в банку, прислушается к их разговору и догадается: опять, варнаки, над девкой галятся! И чево