Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

— Я, Витя, на той неделе сходил туда, на то место, которое можно занимать под дом. Место не шибко удобное, возле самой дороги — пыльно будет и для ребятишек небезопасно… Огород большой, только опять же, длинным клином уходит вверх. Но место сухое, и вода есть недалеко — у Ленинских яслей есть колонка, а подальше — дак и ключ.

Я уж думал, если бы и не сносили эту избушку, все одно перебирать бы ее пришлось, нижние два-три венца менять надо — вовсе сгнили, крышу хоть как, дак перекрывать надо, она уж ровно решето… Сергей в лесничестве работает, лесу, думаю, выпишет, заявление только написать надо, указать, сколько кубометров. Место сухое, дак думаю, и без фундаменту каменного можно обойтись. Косяки и рамы Сергей Андреевич изладит. У них сосед баню, избушку ли рубить собрался, да уж почти и срубил — главное дело сделал, но… баба от его ушла… уехала — всем прямо на удивленье, вроде и баба ничего была, а вот поди ж ты!.. Сергей Андреевич говорит, мол, продавать «свою заготовку» сосед собрался, чтоб разделаться со своим небольшим хозяйством, да и тоже куда-нибудь укатить, чтоб из памяти вон… Недорого, как оказалось, и просит — хорошо бы не упустить такую возможность, только как вот с деньгами-то извернуться? Марея! Ты за декретный-то уж получила или нет ишшо? — Я сказала, что деньги получила и пока лежат, не решили, как ими распорядиться получше… — Ну, вот. Сколь-то уж есть, да Азарий пускай ссуду для себя как бы, временную, выпишет, да сам Сергей Андреевич пообещал из кассы взаимопомощи взять — с отсрочкой… Я уж всяко думал и вот чего придумал: если Сергей выпишет лесу на нижние венцы, дак и за дело бы приниматься можно…

Витя ничего не говорил, ни о строительстве дома, ни о чем вообще, утром как обычно, ушел на работу, Галя по дому да с Иринкой, я пока больше в постели — со своим маленьким Андрюшкой… После ухода Вити на работу Галя, а она чуткая была очень к тому, что происходит в доме, в семье, если особенно какое-то несогласие — старалась, как могла и умела, как бы всех сблизить, сдружить, сделать что-то хорошее, отчего все будет хорошо или хотя бы лучше.

Утром наносила воды, нагрела и провернула большую стирку, натянула веревки в кухне и в закутке у умывальника, сварила картошку с салом да с луком — сто грамм сала на ведро картошки! — как со смехом называла она свое блюдо, но туда покрошит луку, листик лаврушечки, соль, чесночнику, морковку — что есть — и долго варит — пока не разварится картошка и не впитает в себя мясной запах, а сало она резала мелконькими кубиками, чтоб почаще попадались в ложку, чаю вскипятила и выбелила печку. Мы ее белили почти каждую неделю, и от нее, светленькой, да тепленькой, в избе делалось светло и уютно.

Витя пришел, поужинал. Затем мы с Галей детей купали, сначала Андрюшку — очень уж он любил это дело. Подстелим в ванную пеленку побольше или старенькое одеялко, а на него сверху накинем легонькую пеленку и, прежде чем мыть, ладошками поливаем его сквозь пеленку, одна с одной стороны, другая — с другой. Он потягивается, позевывает, замрет, когда его водичкой поливают… А мы в голос: «Расти большой, расти удалой, умный-разумный, красивый да статный…» — всякие хорошие слова говорим, а он полеживает. Терпел, когда мыли головушку, под мышками и в пашках, глазки протирали и ушки, и ноготочки постригали, чтоб сам себя не царапал. Я домываю, Галя окатывает, затем расстилает на столе пеленки и тут же его в теплую сухую благодать. Я пеленаю, кормлю, Галя в зыбке постельку поправит. Пока малого завертываем да укладываем, Иринка не один раз забиралась во всем, в чем была, в ванную с водой, балькалась, пеленки как бы стирала.

Пока я кормлю да укладываю сыночка, Галя громким шепотом — тише не умела — выговаривала Иринке за проказу, и тут уж ей приходилось разворачиваться: с Иринки все разувать, раздевать и во что-то на время укутать, чтоб не остыла, а ей, Гале, тем временем успеть отжать мокрую одежонку с девочки, пеленки тоже, и воду слить в ведро да в таз, а вынести на улицу уж после, как руки дойдут.

Витя устал, мы с Галей устали, но ребятишек вымыли, Иринкины носки да ползунки к печке сушить приспособили, а пеленки так в ванной и оставили — развешивать все равно негде, завтра выстираем и развесим. И все улеглись спать: Галя за печкой, мы с Витей на кровати, зыбка над нами в ногах, а Иринку укладывали на стульях: ножки стульев связывали, чтоб не разъезжались — она ж спит неспокойно, ворочается, раскрывается, и к ней чаще, чем к Андрюшке иной раз подниматься приходилось.

Перед тем как лечь спать, я в печку не заглянула — не осталось ли где головешка, да Галя, как потом она сама призналась, пораньше закрыла, чтоб поскорее и печка просохла, и белье…

Вдруг Иринка как заплачет, как зачихает. Я хотела подняться и не смогла, скатилась только на пол, а встать не могу и понять ничего не могу. Тут Витя вскинулся:

— Да ведь угорели! — Встал, запнулся за меня, помог сесть и сказал, что трубу откроет, — потянулся к трубе, а у печки-то ванная с водой да с пеленками — опрокинул, облился весь, губу рассек и тогда как-то сообразил, что надо дверь открыть, хорошо, что упал головой и ею дверь открыл, хватил свежего воздуха… чувствует: губа разбита о корыто, весь мокрый, кричит, будит, трясет меня, Галю, чтоб ребятишек завертывали да на улицу, к нашим… И пошел.

Мы оделись, как смогли, кое-как. Я Андрюшку завернула, под телогрейку, полами прихватила, Галя Ирину пытается одеть, а та плачет, ничего понять не может. Пришел папа, распахнул избу и велел мне с ребенком за хлястик его полупальто держаться, сам взял у Гали Иринку, а она чтоб шла за мной — вдруг падать начну, так подхватила бы вовремя…

А там, у наших, уж разговор; как испугались, увидев Витю голого и всего в крови, решили, что ворвались головорезы. Тася принялась на полу в кухне постель расстилать, мама печку затопила, чтоб теплее. Мы с Андрюшкой улеглись