Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

на простыни и три метра кальсонного полотна — гринзбона, чтоб сшить Вите кальсоны. Я их никогда в жизни не шила, но решила просто: распорола одну штанину старых кальсон — по ней выкроила, с припуском — на швы, да мало ли где понадобится пошире сделать. Старые кальсоны зашила — по готовому-то трудно ли, а мама сказала, мол, пользуйся пока машинкой, все равно она без дела стоит в спальне. Один вечер сметывала да прикидывала, на другой день — Галя с Иринкой занимаются, иногда играючи и стирают: Галя — белье, Иринка — куклам платья…

И к вечеру я дошила изделие, петлю прометала, пуговицу, хоть и не очень подходящую, но пришила крепко. Раскочегарила утюг, нагладила, повесила на спинку кровати, за подушки, чтоб утром завтра, когда будет собираться на работу, — выдать. С Галей договорились пока помалкивать об обновке.

Время идет, дело молодое, Иринка подрастает, Галя помогает. Мы уж с десяток книг приобрели. Витя в простенок, между заборкой и окном, струганую дощечку подобрал, прикрепил ее к стене, я скатерть довязала, осталось кисти приделать да стол заиметь, пока же у нас тот, списанный, который привезли из горпромсоюза, был кухонным, а в спаленке стояли две кровати и между ними втиснута тумбочка — больше туда ничего не входило. Значит, лежать ей до лучших времен, однако, иногда, сложив ее вдвое, накрывала тумбочку, и она украшала комнатку.

Дело молодое тоже соответствует своему назначению, и когда я почувствовала, что скоро у нас появится второй ребенок, Витя мой перешел из плотников в горячий, литейный цех — там зарплата больше, там продовольственные карточки существенней. И это не все — недалеко от станции располагалась школа рабочей молодежи, и его убедили, что надо учиться, ну, хотя бы среднюю школу закончить…

Тут я вернусь к обновке, приготовленной для Вити, чтоб ему не так холодно было работать — телогрейка греет, а выносившиеся подштанники да сверху мазутные штаны не очень соответствовали холодной погоде. Стал утром собираться наш работник на работу, до которой надо отшагать побольше трех километров по железнодорожной линии, время от времени сворачивая в снег, уступая дорогу поездам с длинными составами, а то и снегоочистителям, от которых ни укрыться, ни спастись — все равно закидает-запорошит снегом по макушку.

Я с работы пришла пораньше, Галя уж картошку сварила, натолкла, я тесто замесила. Иринка бродит по-за столом на скамейках, тянется к муке, к картошке, но это для нее все еще еда не еда, а как дотянется до меня, вцепится ручонками и тянет: «Надо! Надо!» Ну, надо так надо. Мою руки, забираю ее на колени и, как малюсенькую, продолжаю кормить грудью, хотя самое меня уж ветром вроде качает… А она насосется тепленького молочка, и снова весела, здорова и играет себе.

Вдруг вихрем влетает в избу Витя, никого и ничего не замечая, хотя зрячий глаз сверкает прямо на пределе. Не остановившись в кухне, пролетел в спальню и через совсем короткое время белой, скомканной птицей вылетают в кухню новенькие кальсоны, а вслед за ними матюки, один крепче другого, и, когда первая, пулеметная очередь отстрочила, сделались понятны слова, которые он выпаливал:

— Сама носи!.. Сама сшила, сама и носи! Всю смену… ни посрать, ни поссать, хоть в штаны накладывай да домой неси…

У нас с Галей застопорилось дело с варениками, я от обиды губы кусаю, чтоб не разреветься. А огрызнуться, накричать на него, ответить руганью я ему никогда не могла и не могу до сих пор… У меня наперед обиды, наперед желания огрызнуться — тут же на память: он же в детдоме рос, он же сирота, он же столько раз ранен — нет, не могла и не могу я ответить ему криком или руганью. Слов нет, пройдет время и иногда, как говорится, за мной не пропадет — я тоже выскажу ему при крайнем случае, уже «обкатав» каждое слово, как камешек, чтоб ответно и убедительно и чтоб ему нечем было крыть. Но это не всегда и тем более не по всякому поводу. А тогда…

Витя еще долго ворчал за занавеской в комнатке, переодевался, умывался. Пока он умывался, я те кальсоны из гринзбона затолкала куда подальше, а Галя все еще живот поджимает, все еще смех в себе не может остановить. Вышел Витя наш из закутка, утирается полотенцем, долго утирается, тщательно и незаметно наблюдает: какого он шороху на нас напустил — долго помнить будем! Иринка руки к нему тянет — она наш маленький громоотвод! Он ее взял, потормошил, приласкал и неторопливо, спустив пары, сел за стол. А на столе уж вареники дымятся, масло в блюдечке, перед каждым тарелка и вилка, а перед Витей — стакан и ковш пенящейся ароматной браги.

— Вот это другое дело! Это тебе, — обратился он к девушке, — это тебе не кальсоны, у которых единственная пуговка — и та выше пупа, а ширинка — одно название…

— Витенька! Я же по старым кальсонам шила!

— Витенька! По старым… По своим, небось, которые еще не истратила девке на пеленки! А я — мужик!..

Галя хохочет-взвизгивает, покраснела, закроет ладошками лицо да пуще того хохочет…

Тринадцатого марта 1950 года у нас появился Андрюша — братик Иринкин. Я и его рожала в железнодорожной больнице. Домой нас привезли на лошади, хорошо так, все смотрят, улыбаются, но как только поравнялись с парадным подъездом горсовета, возьми да и выпади из сетки банка с вареньем, крышка спала, а варенье так и сделало дорожку к казенному крыльцу, где опустевшая банка остановилась. Ну, посмеялись, махнули рукой и поехали домой. Не прошло и двух дней, может, трех, я лежу с парнишкой за занавеской на кровати, кормлю, Витя сидел у окна и вдруг говорит-спрашивает:

— Это куда же наши учащиеся подались?! Чуть не всем классом!

Не успел удивиться, а компания вся подвернула к нашей избушке, и гуськом заходят, посмеиваются, с шутками, с прибаутками, с бидоном пива, с подарочками… Расселись кто где: и на подоконниках, и на полу, громко по-молодому разговаривали. Вот сказала «громко разговаривали» и тут же вспомнила: когда мы жили в Перми, сосед за стенкой почти десять лет готовился в консерваторию и играл на пианино с утра до ночи — чего-то играл уже прилично, чего-то уже «заболтал», но играл, играл, и чем дальше, тем громче. Приходит почтальонка, боевая такая девица, звякнула к нам, чтоб расписались за бандероль, и пока я ходила за ручкой, она слушала, как сосед играет. Я