Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Я тоже знаю, что ничего хорошего ждать не приходится, однако, когда Николай Ефимович, вволю наматерившись, погрозился, что никакую лодку за ними не пошлет, — там и кукуйте! — махнул рукой и подался к дому. А мне только того и надо: делаю Азарию знаки, чтоб к лодке подбирался и побольше груза на корму набирал. Груз да мы вдвоем — вздымаем нос и, если не зачерпнем кормой, то и переправимся. Едем по реке и только что песни не поем: нос задрался высоко, как парус, а мы сидим на дне лодки в корме и гребемся изо всех сил так, что лодка не плывет, а летит!

Только выбрались из лодки на берег, Николай Ефимович уж тут как тут — и с новой силой отменными матюками поливает нас. Я слушал, слушал, тоже стал выдавать такие матюки, что и самому смешно и страшно!

Ужинали молчком, ни про кисель вчерашний не поминали, ни про лодку, хлебали щи, хрустели луковым пером, пили чай, потом курили на крыльце да на чурбаках на берегу. Николай Ефимович снова сокрушался насчет поломанной лодки, и я не выдержал, сказал, что не первую нарушил, но не первую и чинить буду, раз виноват. Хотя вижу — дело не шуточное, да если тесин подходящих нет…

Когда приплавили сено и вывезли домой, папа сходил в церковь к обедне — так уж давно повелось, вечером выпили маленько, угостились и с чувством исполненного долга разошлись.

Однажды Витя повстречался с Вахмяниным — заведующим артелью «Металлист», с Витей он уже знаком. Разговорились о том, о сем, и, когда Витя заговорил, что надо бы на работу устраиваться, да пока ничего подходящего нет, тогда Вахмянин предложил ему устроиться в артель, теперь уж слесарем. Зарплата ничего, карточки хлебные и продовольственные — тоже, мол, поработаешь сколько, а подходящая работа подвернется — держать силой не станем: рыба ищет, где глубже, а человек, само собой, где лучше. Витя проработал в артели год. Работа, конечно, не по нему, но пока дело безвыходное. Меня тем временем невестка — жена брата Сергея, ведавшая городским радиовещанием, — пригласила работать к себе, мол, грамотная, времени будет свободного побольше и информашки писать сможешь, только чтоб без халтуры, чтоб знала, что и о ком пишешь, мол обслуживать будешь железнодорожный узел там и передовиков производства много, и всяких новшеств. Короче, переводом я перешла работать на радио. К тому времени у нас уже появилась няня Галя — в «Швейнике» работала ее родственница и вот порекомендовала. Она, говорит, в семье не одна, да только вроде падчерицы ее содержат, те сестры — девки как девки, а эта, за то, что некрасива: зубы как крупные клыки, вперед подались, что и рот не закрывается, глаза навыкате, а так-то девка добрая, услужливая, да если еще почаще хвалить, — она же сама как ребенок! — так няни лучше и искать не надо.

И правда, Иринка к ней сразу привыкла, даже привязалась, и гуляла Галя с девочкой много, и в чистоте всегда содержала. Бывало, приду на обед — Галя стирку развела. Иринка сидит на табуретках, составленных в ряд между столом и заборкой, а на столе перед ней чего только нет: тут и ложки, тут и пузырьки из-под лекарств, тут и крышка от чайника. Иринке весело, а Галя стирает — брызги до потолка, рот распахнут в улыбке, глаза ласково-преданные.

Витя вечером снова начал вспоминать, как они плавили с папашей сено с покоса по реке. И Галя туз же — любила слушать, о чем говорят, чего не поймет — переспросит, а уж если чего веселое — смеется как дитя, громко и во весь дух, как говорится. А Витя рассказывал, как папа проверял вбитые в бревна плотов огромные гвозди. Уж я, говорит, вгоню тот гвоздь — шляпка вопьется, а папаша все равно наклонится, поглядит и хоть разок да тюкнет по тому гвоздю… Я сначала вроде в осержку, ну, в недовольство, за обиду это недоверие к моей работе принимал пока Азарий не пояснил что он, мол всегда так. Анатолий и Сергей того глубже гвоздь в бревно вгонят, а он все равно хоть разок да стукнет. Потом папаша мой растерялся, когда я по-своему распорядился, как плотами управлять: где ему быть, где мне. С недоверчивостью слушал и глядел на меня тесть, но спорить не решился. А до этого я уж знал, — продолжал Витя, — что он, папаша, сколько лет по реке сено плавит, ни разу еще не бывало так, чтоб не измочился, не набродился, да еще в студеной воде. И, слушая меня, очень даже сильно сомневался. Сидит, говорит, он в носу первого плота, покуривает — дым из его большой цигарки, как из самоварной трубы, и я, — говорит Витя, — время от времени ему напоминаю, чтоб сидел, отдыхал, наблюдал и ничего не предпринимал, пока я сам не скажу. Сидит, попыхивает, потом маленько приподнялся на колени да и говорит мне:

— Витя-а! А впереди, уж скоро, такой… перекат будет! Ухо востро держать надо!

А папа же никогда в жизни не матерился, а тут вот, насчет переката как заговорил, так и обозвал его матерным словом и обозвал как-то ласково, по-детски вроде. «А я как захохотал — на всю реку — эхо от скал отскакивает! И благополучно, спокойно я управился с плотами на этом перекате. И папаша с той поры меня очень даже зауважал!» — хохочет Витя, вспоминая об этом; Галя тоже заливается, Иринка нос морщит, аж соплишки блестят, будто тоже чего смыслит.

Я, бывая на станции каждый день — мой же участок, — по цехам хожу, с мастерами, с рабочими разговариваю. Особенно любила заходить в вагоноремонтный цех — там всегда так хорошо стружкой пахнет, свежей, сосновой. Разговариваю как-то с мастером Бортниковым, что вот муж все работу подходящую подыскивает, хотя бы временную, — легкие слабые, а в слесарной мастерской шум, гам, пыль металлическая, помещение темное да холодное, неприютное…

Витя, может, от меня послушав про тот цех, может, с кем из знакомых разговорился, объявление ли прочитал, что требуются плотники… Не помню, как и когда именно это произошло, но Витя мой перешел работать в то вагонное депо, плотником. И поначалу, видать, все шло ничего, летом — благодать, зимой холодно, но можно забежать погреться.

Я получила — выкупила — по талонам мануфактуру, взяла шесть метров полотна