Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

открываю дверь в сенки, чтоб проходила в избу. Она опять молчит и все смотрит, смотрит на меня, пронзительно так. — Ты чего так на меня уставилась? Будто век не видела. Я, правда, в таком виде… — оглядела себя, — к маме пол мыть собралась, уложила ребенка, и пока она спит, я управлюсь… По-ля! Ты что как остолбенела!

Она со значением кивнула на ворота ограды и тихо сказала:

— Маша! Марийка! Витя ведь приехал! Мы вместе… он там, за оградой… Марийка, ты же умница!

Я замерла на мгновение, приподнялась затем на цыпочки и из-за Полининого плеча увидела за оградой Витю! Но что это был за Витя?! Одни глаза. Лыжный костюм из фланели чертовой кожи табачного цвета, может, темно-зеленый — грязный, и сам Витя грязный, может, и на крыше даже ехал… Исхудавший до костей. Я рванулась, припала к нему, лицом уткнулась в грудь и глажу, глажу его по рукавам, по спине, а лица от его груди оторвать не могу, может, не решаюсь. Наконец переборола в себе больную радость, улыбнулась ему, как смогла, через силу, да и чтоб не расплакаться.

— С приездом тебя, Витя! Я рада… я так рада… я так ждала… Ну, пойдем домой, — рассказываю, что к маме пол мыть идти собралась, ну да это потом. — Иди, Витя! Да иди же…

Вошли в избу. Витя сел на табуретку, оглядел кухню, увидел ванну и чуть пожал плечами, затем стал снимать сапоги, куртку. Я сижу на табуретке напротив, смотрю на него и опять — верю и не верю. Он умылся наскоро, утерся, заглянул под положок, кивком головы дал понять, мол, человечек спит-похрапывает!.. Помедлил, постоял над корытом и тихо сказал: «Может, мне помыться… хоть в корыте, хоть лишнюю грязь смыть…»

Я засуетилась, принесла из сенок ведро с холодной водой, показала, что горячая на плите, подала мыло, мочалку, полотенце. Из чемодана достала его чистое нижнее белье, носки, рубашку черную, косоворотку, достала брюки, расческу поближе положила. В зыбку заглянула — спит ли? Потопталась еще, и показалось мне, что он пережидает, когда уйду. Я и сказала, чтоб мылся пока, а я скажу маме, что сегодня уборка отменяется, и вернусь.

У мамы задержалась недолго. Она не то, чтоб сильно обрадовалась моему сообщению, что Витя приехал, но сказала: «Слава Богу!», спросила, здоров ли и есть ли чем накормить — с дороги ведь человек. Я сказала без раздумья, что еда найдется, что он пока моется, а Иринка спит… Пойду схожу за водой — горячей-то много, а холодной принесу — и ушла. Поставив ведра в сенках, как бы невзначай уронила коромысло, обругала себя за неловкость — это чтоб Витя знал, что я иду, никто другой.

Вхожу, смотрю, а он уж одевается.

— Ну, помылся маленько?

— Соскреб, чего смог.

— Ну, не все сразу. Завтра или баню истопим, или в городскую — как лучше, так и сделаем. Мне-то на работу, а ты, поскольку пока вольный казак, останешься за няньку. Или как?

— А я ведь еще и есть хочу, — с обидной дерзостью сказал он.

— И это дело поправимо: есть вареная картошка, лук, масло, даже огурчики… даже водочка!..

— Ничего ты!

— Гостя ждали, вот и дождались. Правда, с папой вечером вчера чуть не выпили по маленькой, да он, как знал: сказал, Витя приедет, тогда и выпьем. Прямо как знал! А я то подолгу не спала — все прислушивалась, а то… если девочка спит, я тоже-за компанию…

Между разговорами я вынесла в сенки грязное Витино белье и одежду — все выстираю в субботу: грязную воду ведрами вынесла к папиной табачной гряде — туда все идет, вынесла и корыто, поставила «на попа» к огороду, обдала кипятком из чайника и оставила просушить. Управившись с делами, вымыла руки, сняла фартук и стала собирать на стол. Посмотрела, а Витя уронил намытую голову на руки, сложенные на столе, задремал. Я погладила его по мягким волосам, поцеловала в макушку — он никак не отозвался, видать, крепко задремал: в дороге устал да помылся, как уж вышло.

Витя проснулся от детского плача, вскинул голову, увидел, что кормлю дитя. Я с виноватой улыбкой пожала плечами, мол, еще придется немножко потерпеть. Вот доченька напитается, успокоится, и тогда будем ужинать и мы, чем Бог послал. А Иринка опять ела жадно, захлебывалась молоком, тискала грудь пальчиками и тянула, тянула живительное, питательное молочко. Я тихонько поглаживала ее по спинке и все смотрела то на нее, то на Витю, растерянного и умиленного, казалось, он даже не моргал, смотрел и слушал, как она, его дочь, Ирина Астафьева, хочет жить, потому ест аппетитно, без перерывов и даже ножонками вроде шевелить перестала… Витя дождался, когда дочка откинула чуть набок головушку, подошел и, всматриваясь в родное и пока еще совсем незнакомое личико, осторожно взял из моих рук и уложил в зыбку. Еще посмотрел, взялся за положок, опустил его и, поймавшись за очеп, заплакал…

Я не останавливала, не говорила, что разбудить ребенка может, повернулась к столу, уперлась подбородком в руки и тоже заплакала. Сколько это продолжалось — не знаю, почувствовала, как Витя обнял меня за плечи и затем сел напротив.

Мы оба молчали. Мы пока не знали, о чем говорить, ни о чем не спрашивали, не вспоминали, только время не стояло на месте.

Я стала расправлять постель, подушки положила рядышком так же, как когда-то, очень, кажется, давно, откинула угол одеяла, ладонями расправила простыню и, привычно легонько качнув люльку, вернулась в кухню, встретилась с Витей взглядом, сдерживая слезы, улыбнулась и кивнула на постель, что, если ужинать отдумал, то, мол, можно ложиться… отдыхать… спать… А я пока буду мыть посуду, убирать со стола, готовить сухие пеленки; расстелив одеялко на сухо протертом столе, сложила что куда, сходила за ванной, принесла еще ведро воды и стала ждать, когда дочка проснется, чтоб выкупать. Тем временем начистила картошки на завтра — завтра мне на работу, так чтоб успеть и ребенка накормить, и к обеду кое-что приготовить. И вдруг почувствовала глубокую усталость.

Витя сказал, мол, ложись, завтра я еду сварю, Иринку накормить успеешь и указания соответствующие дать тоже успеешь, ложись… И я легла… как по строевому уставу: голову прямо, руки вдоль тела, ноги как легли, так и лежали. Мы за всю ночь не сказали друг другу слова, не сомкнули глаз, глядя в потолок. Иринка спит хорошо, нет-нет да дернется люлька, значит, пошевелилась — большего ей сделать невозможно: туго запеленала,