Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

— Володя, не надо так. Он — бывший беспризорник… при живых родителях. В детдоме жил, затем учился в ФЗУ, затем работал на станции, составителем поездов. Затем ушел на фронт, мол, все равно плакать обо мне будет некому, если и убьют. Ранен не раз, но, слава Богу, живой остался. Он очень хороший человек, и очень ему трудно, очень. Поехал бабушку неродную провожать да вот надолго задержался. Без него и родила. А он мечется… Кто бы объяснил, за что ему такая доля?..

— Ты-то, что ли?

— Кабы я… Молодость — в прошлом, здоровье — в прошлом… Единственную профессию — составитель поездов — потерял из-за ранения. Пошел по разным работам. А он начитан, хорош собою, умен, правда взрывной — так тут от такой жизни станешь не только взрывным, а и похлеще кем… Скоро обещает приехать…

— И ты ему веришь?

— Конечно!.. Вот и тебе надо вроде бы доказывать, что он очень порядочный человек, хороший и я его очень люблю! Он не сопьется, он обязательно выбьется в люди, обязательно! Ему бы только маленько счастья да душевной светлости… а тут еще и семья наша… Боже мой! Чего только не было: на двоих братьев похоронки пришли, трое раненные-перераненные явились. Сестра тоже добровольно на фронт ушла, там замуж вышла и вот… умерла, оставив месячного сыночка… Он сказал как-то, что устал моих родственников на кладбище таскать да закапывать, мне бы от смертей отвыкать надо, иначе ни сердце, ни голова не выдержат…

— Он когда приезжает?

— Не знаю…

— Тогда собирайся и поедем со мной. У нас еще есть два часа до отхода поезда… Думай, решай… поедем! Ну, прошу же я тебя — поедем!..

Я сходила к нашим, отнесла спящую Иринку и попросила маму поводиться с ней — я только Владимира Васильевича провожу. Я недолго. Ключ на гвоздике.

Мы с Володей шли по линии, по сухим и теплым от солнца шпалам. Володя что-то говорил, говорил мне, торопился, а я его уже слушала и не слышала. Показалось, до вокзала дошли довольно быстро. На вокзале встретила некоторых знакомых Виктора, с ним тут же работавших, на мгновение представила, чего они наговорят ему, когда увидят, когда встретятся. Да пусть, — мысленно отмахнулась я. А Володя шел с закомпостированным билетом на ближний поезд. Сжав меня за плечи, долго, до рези в глазах, смотрел на меня. Когда подошел поезд и мы остановились у нужного ему вагона, он крепко поцеловал меня, покусав губы, проморгался, ухватившись за поручень вагона, и пока я успевала рядом идти с вагоном, все повторял:

— Сообщи, если что? Я адрес сразу же сообщу. Только не молчи. Отзовись, как будет, все равно напиши, не напишешь — сам приеду… И тогда уж будет по-моему!..

— Да уезжай же ты, — взмолилась я.

И он отступил в глубь тамбура вагона, а я подождала, когда состав пройдет, перебежала через пути и заторопилась домой.

Иду опять по шпалам — это лучший способ никого не повстречать. Все же ходят по тропе или по дороге, думаю об Иринке, наверное, проголодалась, плачет, а мама недовольно ворчит. И тут же мысли: чего ему, Вите, эти вокзальные бабы наговорят про меня… и как он… И не к месту, вовсе не к месту и не ко времени, припомнилась песня, которую пел в вагоне сосед по полке, только я с этой стороны, а он как бы за перегородкой, в купе рядом: «… Молодой казак вел коня поить… А ревнивый муж вел жену топить…»

Иринка уже сидела в «дупле», пускала пузыри, увидев меня, захныкала. Мама вышла из спальни и с укоризной тихо сказала:

— Чего уж так долго-то? Ребенок есть хочет, я из окна в окно…

А я уже вытаскивала мое милое существо из седухи, как иногда называли то «дупло», нащупала мокрую пеленку, взяла ключ, и мы с нею — две сиротинушки — отправились восвояси. Там нас никто не видит, никто не заругает, никто не пожалеет.

Вымыла руки, распеленала Иринку, подложив сухонькую пеленку, погладила ее, ручки-ножки повытягивала, погугукала, дала пустышку и, пока переодевалась, оглядывала кухонный стол и плиту, соображая, чем червячка заморить. Да ладно. В чистенькое запеленала дочку, взяла на руки и стала кормить. Ела она, жадно сглатывая молочко, стискивала грудь ручонками, и я расплакалась:

— Заждалась ты меня, будь побольше, подумала бы, что спокинула на стариков — им уж заодно… — Слезы начали душить меня, и я едва их уняла — нехорошо ребенка кормить и слезами заливаться, надо успокоиться. — Сейчас пей молочко, быстрей вырастешь, будешь здоровенькая да красивенькая, умненькая да добренькая…

Насытившись, дочка выпустила сосок, глубоко вздохнула и отвернулась. Я осторожно уложила ее в люльку, посмотрела на ее маленькое, чуть кремовое, спокойное личико, погладила, опустила марлевый положок и отошла, села к столу и так разревелась, такую волю дала своим переживаниям, что голову заломило. О встрече с Володей думала, что письмо его давнее нашло меня с таким опозданием. И приезд его… когда уж изменить ничего невозможно, да и надо ли чего менять? И кто знает наперед, где лучше и как именно поступить надо? Приехал, напомнил о своей любви, о чувствах, наобещал что все будет хорошо. А откуда это хорошо возьмется? Ведь едет пока на новое место — временно, по распоряжению командования, а там… Как теперь говорят, посыпал соль на рану — и едет себе дальше. А я… я зачем-то вот плачу, горюю… Может, к лучшему — облегчу душу, и будем мы с доченькой жить-поживать да родителя поджидать.

Снова умылась, причесалась, тем временем чайник закипел. Чаю пить стараюсь много, да с молочком, чтоб побольше молочка у меня копилось. Вон она — поела и посапывает — сытенькая, сухонькая и до сердечной тоски родная и милая. Только принялась чай пить, кто-то негромко постучал, открыла — папа пришел.

— Оторвал от дела, или, может, отдыхала? — подсел к столу. — А ты вон чай пьешь! Вот и хорошо! Девушка-то спит, поди?

Я кивнула на зыбку. Помолчал маленько, я достала кружку, сахарок пододвинула.

— От чаю дак и не откажусь, и если не помешаю, то и посижу недолго у тебя, поговорим, подумаем.

Папа чай любил прямо каленый, самовар булькает, до крана дотронуться невозможно, а папе — в самый раз!

Папа кружку выпил, еще нацедил, переждал маленько и спросил:

— Больно горюешь,