Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

стало, пусть и живется по-прежнему трудно, в нужде и заботах. Пока же они переживают самую нежную радость к появившемуся на свет дитю и уж чего только не сделают для того, чтоб жизнь продолжалась. Некоторые уж шутили, подсмеивались одна над другой, мол в цирке такие фортеля не выделывают, как ты! Мечтали, с нетерпением ждали выписки, мол все в порядке, ребенок здоров и сама она тоже — можно бы и домой, даже не думают о том, что тут ни пеленки стирать, ни пищу варить не надо, и с ребенком пока спокойно: принесут — покормишь — унесут, и ты отдыхай, отсыпайся пока, а дома-то — ого-г-го! — сколько дел и забот сразу навалится! Не успеешь опомниться — и сразу впрягаться придется, да скоро и не в одну смену. Чего ж за примерами далеко ходить?

Встала утром, убрала кровать, на базар сходила, щи сварила, собрала дочурку погулять, напоила всех и накормила. Разогнула спину от полов, поглядела на часы тревожно. «Слава те… — подумала без слов, — вот теперь и на работу можно». И все-таки молодые, да и не очень молодые мамы, родившие, давшие жизнь малым и милым существам, представляли ожидавшие их хлопоты и заботы, дела вечные и бесконечные, уходили из больницы, поблагодарив врачей, просветленные, похорошевшие, облегченно-радостные, они открыто смотрели в глаза людям и детям своим, которые ждут дома.

Зато из больницы, где производят прерывание беременности, по-простому, делают аборты, — больницу ту назвать больницей не очень и подходяще: уходили из нее совсем не так. Даже девки, нагулявшие на стороне дитя и вот освободившиеся от него, спешно и сердито одевались, не глядя никому в глаза, обувались, и у них то шнурок у ботинка рвался, то пуговица отрывалась, то одна другую нечаянно толкнула, может, и не толкнула даже, а задела невзначай в тесноте — вспыхивала короткая перебранка, у порога толпились те, которые еще не получили справки на освобождение от работы на три дня — их, те справки, не оплачивали, они нужны были лишь, чтоб им прогул не поставили на работе, получали — и были не были!..

До обхода врача уже дважды приносили детей на кормление. Я не могла насмотреться на свою доченьку, чуть-чуть прикасаясь пальцем, разглаживала ниточки-бровки, слегка щекотала пухлые, местами беленькой крупицей присыпанные щечки, и девочка моя делала попытку улыбнуться, открывала глазки и начинала причмокивать губками — я тут же давала грудь, чтоб лучше поела, тогда и спать будет спокойнее. Когда детей уносили, а женщины по палате начинали разговаривать кто о чем, спрашивали, кто да что, кто отец, есть ли еще дети? — я укрывалась простыней с головой и, если уж было совсем грустно и обидно и никак не могла сдержаться, то плакала, а вообще, делала вид, что сплю.

На другой день к вечеру приходила мама, принесла бутылку молока, чтоб сама пила-ела, спросила про здоровье, про ребенка, когда обещают выписать. Я на все отозвалась спокойно, как только могла, а потом сказала, чтоб Зоря или Тася наносили бы воды да протопили бы печь, что я здесь не задержусь — все нормально, так и отпустят. На третий день мама же принесла в узелке все приготовленное для ребенка, у меня одежда здесь. Если Полина Малькова зайдет, так нашла бы время — пришла бы… я была бы ей рада.

Когда во время обхода я стала настаивать на выписке, врач подумала, попыталась отговорить, но больничный принесла, положила на тумбочку. А вечером пришла Полина, и мы с нею неторопливо собрались, всем пожелали добра-здоровья, попрощались с врачом и отправились домой.

Был теплый майский вечер, девятнадцатое число, 1948 года, пятница. Мы идем домой. Встречных мало, значит, и излишних разговоров-расспросов не случилось — я этого побаивалась. Даже не побаивалась, а попросту не хотела.

Дома тихо, тепло, чисто. Полина разогрела самовар, стала накрывать на стол, даже бутылку кагора принесла с собой. Я тщательно вымыла руки и развернула малюсенькую девочку — два килограмма семьсот граммов! Она почувствовала свободу от туго спеленавших ее пеленок, стала смешно потягиваться, шараборить ручками, похожими на лапки, закхекала, потому что лежала на сырой пеленке. Я приготовила все сухое, осмотрела тельце — чистенькое, подопрелостей почти нет, слава Богу. Дотронулась губами до ее пушистеньких темных волосиков надо лбом и расплакалась.

Полина послушала, подождала, потом подошла к кровати и сказала:

— Марийка! А ты чего плачешь-то?! Смотри, какая у тебя лялька! Прелесть! Завертывай ее давай, пока она не замерзла, покорми, и она уснет, а мы с тобой «за жизнь» разговаривать станем, если хочешь, а лучше попьем винца — за здоровье младенца, за твое, ну и за мое, — хохотнула коротко. — Чего бы ты без меня-то делала?!

Хорошо так мы с нею посидели — она все знала-понимала. Попросила ее купить пустышек, можно и на бутылочки — я покупала, да куда-то так положила, что и вспомнить не могу. И еще, чтоб дала Виктору телеграмму: «Родилась дочь, как назвать, на какую фамилию записать? Мария». Адрес на обороте. Поблагодарила за все, за помощь, поддержку, и она ушла — ей завтра на работу. Утром заходила ненадолго мама с Толиком на руках, говорит, хотела до рынка дойти, да с ним несподручно. Оставила я Толика у себя и только все поглядывала, чтобы он не залез к маленькой девочке — ее пока нельзя трогать ручками, можно только смотреть и то не долго. Он хорошо поел манной каши, напились чаю, и каждый за свое. Ему дала катушки и ложки — играть. Воды накипятила — Полина обещала вечером зайти, чтоб перед сном девочку выкупать…

Пока я еще толком как-то не определилась: с чего начать нашу теперешнюю жизнь. Днем мы с ней погуляли по улице, она легонькая, маленькая, от ветра захлебывается. Потом пеленки постирала, в ограде натянула веревку от ворот до угла, развешала, они хорошо, быстро высохли. Приготовила ванну — промыла с мылом, прокалила на солнце, прислонив на изгородь. Принесла — достала с вышки — зыбку, тоже с мылом всю вымыла, папа очеп в дровянике отыскал, приспособил, чтоб зыбка пришлась над кроватью, в ногах. Из марли сделала небольшой над зыбкой полог, чтоб мухи не беспокоили, постельку изладила и на вторую ночь уложила дочку спать отдельно — в зыбку — и самой спокойней, и ей.

Папа посидел почти весь вечер. Говорит, чего-то не очень можется, с тем, с варнаком-то, хотел в ограде чего поделать, а он везде лезет, то и гляди, топор возьмет или пилу.