Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Что в деревне бывает редко, в городе — тоже. Подумывает, что пора бы и домой подаваться, да вот договор сдерживает, иначе не оплатят, не отдадут зарплату… Не представляю, мол, какая весна бывает на Урале? Какие первые весенние цветы появляются?.. И все в таком роде, о чем он до этого в своих письмах ни разу не писал. А в конце подписался, что любит и целует!.. Я много раз перечитала то письмо, прочитаю, сверну, положу под подушку и начинаю думать, представлять, мечтать. Снова перечитаю. Потом, когда Витя вернется домой, а до этого не так уж долго оставалось ждать, я уничтожу все эти письма, изорву, оплачу каждое — и в печку… Не хотела, чтоб с ними так же обошлись, как с теми, а они, письма эти, такие для меня мучительные и долгожданные. Но думать о Вите не переставала, и он уж мне казался не таким, каким был, каким уезжал, а каким-то недоступным уж для меня, что ли, тем более, что я, дохаживая последние сроки, выгляжу плохо, неуклюжа, мало улыбчива — это только когда дома, когда наедине со своим, еще не родившимся, но таким уж бесценным существом, когда дороже и ближе не бывает. Только пока я еще не могу излить на него всю свою любовь и нежность, потому что он еще не появился на свет и я даже не знаю, кто это будет: девочка или мальчик? Для меня это не имеет значения. Я знаю точно: это моя радость, моя мука, моя тревога и любовь — безмерная на всю жизнь!

Мне хотелось написать обо всем этом Вите моему — он бы представил, поверил и, без раздумий, вернулся бы. Он бы узнал, какой для меня он самый дорогой, самый умный и красивый! Что никаких обид я уже не помню и не хочу вспоминать, как и обо всем том, что произошло. Что я готова повторять и повторять за поэтессой, которая в своем стихотворении призналась в переживаниях, очень созвучных моему сердцу и уму:

Исчезли мелкие подробности,

Ушла обыденность поспешно.

И ты до неправдоподобности,

До ненормальности безгрешный.

Мы перед временем бессильны:

Что было близким, стало дальним.

Но чем ты дальше, тем красивее,

Чем недоступней, тем желаннее.

Твоим величием подавлена

И удивляюсь то и дело:

Да как же я в ту пору давнюю

Такого полюбить посмела?

(М. Зимина)

Конечно, я не напишу своему Вите такие слова-признания, у меня пока иные думы и заботы, а сколько всего еще предстоит пережить, перетерпеть, выстоять.

А пока я то на работе, то дома — мою, стираю, чего-то варю, чего-то шью-вяжу. Выбираю время помочь маме, хотя, к сожалению, не постоянно: то полы в кухне вымою, то маленького Толика к себе возьму, иной раз и ночевать оставлю — тоже как бы привыкаю; пеленки на ночь выстираю, высушу, иногда и поглажу. Он уже ползает, пузыри пускает, редко попросится на горшок — услышу, что закряхтел, значит, надо помочь парнишечке справить дела, иногда успею, иногда увы. Тогда в таз воду наливаю, обмываю, обтираю и вальну его на кровать, а сама за стирку, за починку: где пуговку к его рубашонке пришью, шнурочек нарощу к вязаным носочкам, чтоб удобней завязывать, а завязанные он их не так часто снимает. Бывало, уложу его спать на своей, в общем-то, широкой довольно кровати, сделаю барьер из одеяла или подушки, а сама оденусь — и во двор: снег убираю, выкидываю за ограду, пробую долбить канавки — вот-вот ручейки побегут. Глаза привыкают к темноте быстро, да не осень ведь, снег еще не сошел, высветляет, и разминку телу своему даю, чтоб родить полегче было. И дышу, дышу свежим воздухом, и думается тогда не только о печальном, тревожном… Вспомню про Лидочку, погорюю, не раз пыталась представить ее большенькой, что ходит уж, разговаривает о чем, но представить такое мне не удавалось… Всякий раз, заходя в сенки, — на обед ли иду или с работы — все посматриваю, не белеет ли где конверт. Когда выпадала удача, тут уж и бросала всякие дела, мыла руки, присаживалась и не сразу вскрывала конверт, отдыхала недолго, растирая отекающие ноги, особенно в икрах, и думала, что надо поменьше пить жидкости. Решала не раз, но сдержаться было нелегко, работала, стала разрабатывать оперированные не так давно груди, чтоб новорожденного можно было бы кормить материнским молочком. И труды не пропали даром — это я почувствовала довольно быстро.

Долгое время от Вити не приходили письма, и тогда уж я решила, что же делать-то? — пусть будет, как будет, не розыск же мне объявлять: муж исчез! Написала письмо крестной, и она быстро приехала. Я очень ей обрадовалась. Не знаю, куда посадить, чем угостить, стесняюсь своей фигуры, все ужимаю живот, да разве его утянешь? Она заметила, весело усмехнулась, мол, чего стесняться-то, от кого скрывать? Когда вскипел самовар, я постелила новую клееночку, достала чашки с блюдцами, сахар в блюдечке, самодельное печенье, изготовленное на всякий случай.

Себе-то я признавалась всякий раз, что если вдруг Витя приедет, — будет с чем чай пить. А в этот раз угощала дорогую свою гостью чаем с домашним печеньем. Она быстро, согласно подсела к столу и, заметив, что я, накинув шинель, засобиралась уходить, настороженно спросила:

— Милечка! Ты куда? Я не успела приехать, а ты…

— Я маму позову, а если папа дома, то и его.

Она кивнула, мол, хорошо и сделаешь, что их пригласишь, здесь и повидаемся, мол, поговорим. «Я очень глубоко уважаю твоих родителей и очень рада тому, что ты уже успела так много перенять от них доброго и необходимого в жизни». В подарок мне крестная привезла пять метров полотна — на приданое маленькому — и хоть не новую, но очень славную, легкую и теплую кофточку вязаную, и пояснила: будешь носить, чтобы снова не застудить груди.

Весна началась дружно, весело, с крыш капало, сосульки со звоном осыпались на не оттаявшую еще землю, и только все тоскливей делалось у меня на сердце. Что же еще ждет меня? — грустно думала я перед сном. Может, Витя еще чего надумал или заболел, не дай Бог, или, может, и родину уж свою покинул, на теплые края променял?.. Иногда надолго тревожно задумаюсь, иногда не замечу, как усну. Утром все сначала: попив чаю, забегу ненадолго к нашим, ключ оставлю, мол чтоб не