Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

и секретов не имели, тем более, что всех, от кого приходили письма, Витя хорошо знал, и по прочтении мы иногда разговаривали, вспоминали Станиславчик. Краснодарских писем Витя мне не читал, ничего о них не говорил, только убирал куда подальше, а может, уничтожал — не знаю. Я ничего не предпринимала, чтоб мне узнать о их содержании, отчасти потому, что за войну я, работая в военной цензуре, не по своей воле, не любопытства ради, столько прочитала чужих писем, разных, ласковых, доверительных и, наоборот, гневных, с угрозою, со злом, с укоризною, всяких…

Наблюдаю, как Мария Егоровна выжидает момент, чтоб подсобрать свое добро, на которое я, увы, никаких видов не имела, да к тому жизнь вынуждала жить в таком напряжении, в горе, когда одно не успеешь пережить, не успеешь опомниться, на очереди, а то и вне очереди, можно сказать, подкарауливало другое, и так жестоко, до неправдоподобности жестоко, казалось иногда, что больнее и ушибить уж нельзя, тем более кем-то из близких, так нет же. На современном языке сказали бы: иглоукалывание — всегда в самую больную точку…

Мария Егоровна для начала стала жаловаться маме — нашла кому! — что вот вовсе, мол болеть начинаю, надо ехать обратно — кому я тут хворая-то нужна? Да и робенка не стало, дел особых нет, мол только мешаю да объедаю… Мама раз или два мне об этом сказала, и я ей, даже маме своей, вовсе без вины виноватой, ответила с резкостью, что Мария Егоровна сама не маленькая и не очень стара, чтоб поехать до Красноярска одной. А то, что она все сговаривает «Вихтора», чтоб проводил, — у него своя голова на плечах, и, если семья его ему в тягость — скорей умру от горя, чем умолять примусь остаться либо возвращаться поскорей домой. Когда Мария Егоровна притворно стала утирать сухие глаза кончиком головного платка, мол, Маруся, я ведь хвораю, только терплю, ничего не сказываю, но мне во что бы то ни стало надо ехать домой, в Красноярск, и надо, чтобы Вихтор меня проводил до места, одной мне уж и не доехать, я спросила:

— А Вихтору вы об этом уже сказали?

— А как же? Да он и сам не маленький, видит… да и отказать мне как он может? Когда беспризорничал сколь я его обстирывала, обмывала да кормила… Последним делилась.

— Я беременна! И не от прохожего молодца, а от мужа, от Вихтора, как вы его называете… Дело ваше — сговорились — уезжайте, я… а мы… как-нибудь. Я завтра на выходной уеду в Лысьву, вот вы без меня и решайте. Одна поедете — дорога скатертью, а с Вихтором — ему не понадобится выдумывать причину. Вон их, писем-то, пачку уж получил значит, ждут. Мне бы на прощанье поблагодарить вас надо за помощь… да я не припомню, в чем она заключалась?! А те письма, оба, — верните мне сейчас же, найдите, куда дели! Я же не спрашиваю, зачем рылись в детской постельке? Не пеленки же стирать брали… Все вверх дном. Чтоб сегодня же были они под клеенкой на кухне, и для вас же будет лучше, если сделаете это, пока Виктора дома нет… Иначе будет плохо не мне одной!.. — Я все-таки не сдержалась, расплакалась, но, закусив губы, поспешно оделась, обулась, умылась, в зеркальце заглянула, взяла из-под скатерочки на уголовике половину имевшихся в доме денег и ушла.

Походила по-за огородом по улице, чтоб не маячить на глазах у людей, затем, когда лицо пообдуло, слезы высохли, зашла к маме. Папа, сказала она, пошел в городскую баню — попариться, говорит, охота, а баню топить для двоих — лишняя забота, да недавно и мылись. Я сказала, что собралась съездить на выходной в Лысьву, к Серафиме Андреевне — плохо ее во сне вижу да и соскучилась, и отвлекусь маленько. Когда я покупала билет в кассе на вокзале, подала деньги и попросила билет до Лысьвы, кассирша Люда чуть из окна не вылезла — так разглядывала меня — она знала и то, что я жена Виктора Астафьева, знала, конечно же, и о том, что в семье нашей молодой не все ладится, и знала, что я сегодня поеду, а потом уже, когда я сидела в вагоне у окна, не ожидая — когда тронется поезд, — по вагону прошел мой Витя, чуть задержался на мне взглядом и пошел дальше. Я не оглянулась, только встретилась взглядом с ним, а он, видимо, хотел удостовериться, что я действительно уезжаю и у них есть время, чтоб все решить и действовать…

Крестная моя, Серафима Андреевна, встревожилась моим приездом в такой поздний час. Я сказала, что ближний поезд ушел на Кормовище через Лысьву, с ним и приехала.

Долго, пожалуй, что до самого утра, до той самой поры, когда мне уже надо будет пойти в церковь, исповедаться, причаститься и усердно помолиться перед иконой «Тайная вечеря», мы проговорили. Я рассказала о том, как оставила больную Лидочку под присмотром женщин, у которых болели дети, и они с ними делили страдания, пытались сохранить в себе надежды на выздоровление ребенка уже много-много дней и ночей. Дома со мной ни Витя, ни Мария Егоровна не разговаривали, будто воды в рот набрали. Когда пришла домой вымыть голову, на плите обычного чугунка с водой не было, самовар еле живой, я попила теплого чаю, вернее, теплой воды, и с тем ушла обратно, к больной дочке, к самой родной и милой на свете душе.

Когда я увидела переворошенную детскую постельку в зыбке, прежде ужаснулась, чем поняла, что все это могло значить. А значить это могло единственное — два письма. Первое от Вани Гергеля, Витиного однополчанина и друга, которому я после долгих и нелегких раздумий написала письма.

Второе письмо было от Володи, Владимира Васильевича Корзунина — хирурга из госпиталя. Он был молод самостоятелен, весел справедлив, требователен и добр, мы были симпатичны друг другу. Владимир Васильевич, вскоре за мной, тоже ушел из госпиталя добровольцем на войну — подбирали специальные медицинские подразделения. Он и на фронте оставался хирургом, в полевых условиях, иногда вовсе не подходящих для такой работы, оперировал раненых. Я получила от него два письма, когда еще мы были на Северо-Западном фронте, предлагал мне перевестись в его часть, дел, мол, хватит, трудностей тоже, что был бы очень рад… «Ты ж с полуслова могла понять: что, где, как записать, чтоб коротко и ясно, и с перевязками помочь, и