Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

веревки, глубоко врезавшийся в полудетскую еще шею, руки, ноги целы, невредимы, высунувшийся синий и большой язык затолкали на место, через силу раздвинув челюсти. Сложили руки на груди, отошли. Тут приступил к осмотру милиционер: вывернул карманы — в них нет ничего, даже табачных крошек, чему очень удивился; в снятых ботинках тоже ничего не было, на ногах носки, уже малые для его ноги, потому пятки носков приходились почти на середину ступни, глаза плотно зажмурены, а густые прямые волосы рассыпались по сторонам, образуя прямой пробор, заострившийся нос, темные губы полуоткрыты… а так как живой или сознание потерявший.

Боже мой, что было с родителями и вообще в доме. Сергей Андреевич пришел быстро, может, Тася позвонила ему на работу, погоревал, посидел с сестрой — моей мамой, почерневшей и безмолвной, покурил с папой в ограде и начал подбирать доски для гроба. Папа ему как-то совсем отрешенно показывал, где новые, где не очень, но ровные. Азарий с дядей, Сергеем Андреевичем, вытащили из дровяника старый верстак — в дровянике тесно, неудобно с длинными досками возиться. Пока мы с Тасей обивали гроб изнутри, пока шили наволочку, готовили полотенца.

К вечеру Вася уже лежал в аккуратном, по нему — не шире, не длиннее — сделанном гробу. Азарий сходил к соседям, у которых много росло рябины, и она украшала палисадник и даже межи в огороде, с разрешения наломал самые красивые и яркие веточки и ими, теми осенними яркими кисточками, обложили Васю по кромкам домовины. Нельзя сказать, что они очень уж пришлись кстати, но сам Вася лежал среди них как живой, воротничок рубашки прикрывал запавший синий рубец, рот чуть полуоткрыт, руки покоились на бездыханной груди. И все казалось, и не только мне, что Вася полежит, подремлет да и поднимется, сядет, оглядит с удивлением и недоумением все, что вокруг, задумается ненадолго и, ухватившись молодыми, крепкими руками за борта гроба, легко, как гимнаст, закинет вытянутые ноги в легких новых тапочках, выпрыгнет как бы, чуть присядет на полусогнутых ногах, выпрямится, улыбнется и скажет что-нибудь вроде: «Ну и хватит! Представление окончилось. Можно всем кому куда…»

Время шло, а Вася, как его уложили, так и лежал, покорно, успокоенно, обреченно. Хоронили его ранним утром, до церковного колокольного звона… Несли гроб не по улице Ленина, а по некрутому подъему поднялись на линию, осторожно ступая, медленно вышли на Транспортную улицу и по переулку, по которому гоняли стадо, по которому катались на санках, пошли в гору.

В гору поднимались медленно, то и дело подменяя один другого, перекладывая конец полотенца на подставленное плечо… И не было толпы провожающих, лишь кучкой соседи и знакомые, узнавшие о нашем семейном горе, шли за гробом, и все время кто-нибудь да поддерживал маму под руки. Она не плакала, не причитала, не била руками свою изболевшую уже до дна грудь и только как заведенная все тихо говорила-повторяла: «Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй!..» — так до самого кладбища и шептала иссиня-черными тоненькими губами. Когда гроб с телом Васи опустили в могилу, в туже, где уже покоилась сестра его Калерия, — подкопали осторожно сбоку — мама впала в забытье, силы ее кончились, и тогда соседи — дядя Володя Комилин и дядя Петя Курков осторожно подхватили маму, исхудавшую, исстрадавшуюся, усадили на низенькую табуретку, кем-то подставленную и так, полусидя, полупонимая, что происходит, вернее, что уже произошло, что все кончилось, она безвольно разжала руку, и высыпалась из нее горсточка земли на крышку гроба.

Бедная Клава рыдала надрывно, то сжимая голову руками, то раскачиваясь из стороны в сторону, и все спрашивала:

— Господи! За что столько горя на нашу семью? За что такое жестокое наказание? В чем мы уж так провинились?.. Ну за что?..

Клава плакала громче всех, и ее насильно отдалили от свежей могилы. Мужики уже вбивали колышки, размечая ограду, советовались: кто краской расстарается, кто оградку заказывать будет. Сергей Андреевич спокойно сказал, что оградку закажет через свою организацию — Вторчермет — сделают быстро и аккуратно. Поставим пока деревянный крест, сам на днях сделаю, вон как у Лидочки, только побольше, веночки которые обновит… Помолчал, поправляя очки, оглядел кругом: не забыли ли лопаты, полотенца?.. У самой могилы неожиданно появилась Конюшиха, расстелила белую салфетку, на нее бутылку с самогонкой поставила, стопки как наперстки, огурец разрезала, колбаски, пряников положила и, перекрестившись, первая налила себе маленько выпивки, приняла, утерла губы ладонью и поклонилась: «Царство небесное всем вам, Калерии, младенцу Лидии, новопреставленному Василию… Царство небесное…» И уступила место другим. Выпили помаленечку, помянули и начали расходиться.

Мама тихо, без слез, уставшая уже целовать мертвые губы, безропотно принимала лекарства, запивала теплым чаем. Хотела посидеть за скудным поминальным столом, да передумала, сказала виновато:

— Я пока не могу. Мне полежать надо. Лекарство вот попью… А за стол после… отдышусь, отлежусь, соглашусь с бедой. Сколько теперь нас осталось-то? Пятеро… Да мы с отцом… Сергей, Тоня сказывала, скоро приедет, ходит уж, ест, пьет, читает, по дому тоскует. Не помню, сообщили ему о Кале-то или нет? Ну да теперь и ее уж не вернешь. И Васю… О-о-ох! Много, видать, я тяжких грехов за жизнь-то сотворила, сама того не ведая… Вася бедный, то ли от болезни, то ли от предчувствий каких, случилось ли чего, да мы не знали, а он вот руки на себя наложил. Господь и за это наказывает: всех поминать станем, как и поминали, и Толю, и Валю, и Калерию, и всех убитых на поле брани, а Васю… А Васю только раз в году в церковный поминальник записывать можно. Про себя-то буду молиться, просить Господа, чтобы помиловал, чтоб простил прегрешения вольные и невольные. Все равно уж в грехах утонула… Ох ты, Вася, Вася!..

Вася умер, когда не прошло еще и двадцати дней после смерти нашей Лидочки — плохая, говорят, примета, да куда от нее денешься, разве возможно чего-то изменить.

Мария Егоровна вовсе от домашних дел отошла и стала поговаривать, мол, ехать надо домой, че мне тут людей объедать? Вите последнее время стали все чаще приходить письма. Все письма, какие приходили, а нам и писали: крестная, тетя Тася да несколько девчонок из части. Вите приходили письма из Краснодара. Мое до предела страдающее сердце не предвещало, конечно, для меня ничего доброго, связанного с этими письмами. Но у нас было негласно решено, что письма, адресованные Вите, — его письма, он их вскрывал, читал. Письма, адресованные мне, никаких тайн