Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

В середине марта от Вити пришло письмо-поздравление. На конверте нарисовал цветочек, в письмо опять вложил засушенный стародуб и еще десять рублей и с извинением как бы написал мол знаю, что на цветы не потратишь, тогда купи чего-нибудь к чаю. В конце приписал, что, мол, что-то тоскливо сделалось, даже читать книги не тянет, что собирается съездить в деревню, зайдет к тете Тале — жене Кольки старшего, иначе Николая Ильича, может, письма есть какие… для меня.

Внешне дни по-прежнему похожи один на другой, но прибавилось работы — в подполье подошла вода, и я с перерывами вытаскивала ее наверх, картошку рассыпала на полу за печкой и в проходе к умывальнику. Иногда так уставала наклоняться и разгибаться, что плакала, и тому лишь радовалась, что никто это не видит, главное, не видит меня такою Витя, как я кожилюсь с раздавшимся животом, отечными ногами и руками. Все время держала на плите теплую воду, после такой изнурительной и неудобной работы, когда пот градом, обмывалась до пояса над стиральным корытом, вытиралась старенькими еще от Лидочки пеленками. Они на пеленки-то не походили, но на подгузники еще сгодятся — старенький, мягкий ситец не раздражал нежное маленькое тельце.

Родители нам выделили в своем огороде, с краю, три гряды под мелочь. В какой огород ни глянешь — везде люди копаются: гряды готовят под мелочь да под рассаду, с картошкой уж отсадились многие. Под картошку нам дали землю старшая сестра Клава с мужем Иваном Абрамовичем. У них три сына, один-то еще, кажется, и из армии не пришел, а Ленька с Вовкой какие-никакие, но помощники. Иван Абрамович руководит и без дела никому сидеть не дает. Они для себя и картошку посадили, и овощи, и нам выделили земли ведер на пять, их семена, и они в этот раз, этой весной (или уже летом) за нас, за меня — поскольку Вити нет дома — сделали.

На грядках в мамином огороде я посадила морковь, лук, чеснок, горох и репу. На дальней гряде, за баней, папа как садил табак, так и в тот год посадил. «Курево не больно корыстное, говорил он, — но курить можно, без курева изведешься весь — привык уж…» Я осмотрела свою работу, себя: руки грязные, в земле — не беда, а ноги отекли так, что отекшие икры, как подошедшее в квашне тесто, перевалились за голенища. Мама на крыльце сидела на лавочке — чистила картошку, не целую, а половинки, оказавшиеся без ростков, — на завтра. Я маленько с ней посидела, показала, что вон с подсадкой тоже все закончила, а уж устала, прямо не знаю как.

— Дак, конешно… Может, пойдешь да дома полы вымыть еще надумаешь.

И меня как осенило: конечно, надо вымыть, чтоб все осталось чисто и прибрано, когда из больницы с ребеночком приду, никаких хлопот. С ним, с ребенком-то, и так забот хватит: пеленки, постирушки, накормить, спать уложить. Я через силу стащила с ног сапоги. Приготовила возле кровати, что надену, что с собой, взяла ведро, тряпку и проворно поначалу взялась за дело. Кухню домывала с трудом, через силу, можно сказать. Домыла, коврик под ноги постелила, ноги вымыла тщательно, ногти остригла да и сама до пояса как бы окатилась. Оглядела жилье свое усталым, но удовлетворенным взглядом, надела чулки, чтоб не суетиться потом, рубашку, лифчик, все чистое надела, оставила приготовленный халат, туфли и пальто. Полежала минут десять — не лежится. Встану, похожу, опять прилягу, но на минуту-другую — снова поднимаюсь. А потом уж и ложиться не стала, а когда схватки начались, надела пальто, туфли, закрыла избушку на клюшку — и к маме. Стучу в дверь, а она, бедная, наверное, и улечься-то не успела. Распахнула дверь, охнула, схватила шаль шерстяную большую под мышку — на случай, как потом объяснила, мол, вдруг дорогой роды начнутся… Меня маленько отпустит — я бегом, она отстанет, как меня прихватит, я присяду, она той порой меня догонит… Дворник в больничной ограде метлой работал, поглядел на нас, покачал головой, и снова за дело. В приемном покое велели раздеваться, чтоб на топчан ложилась, всю обмеряют, потом в ванну и тогда в родильную палату… Я пальто сняла, один туфель расстегнула, рубашку через голову стянула, и тут меня так схватило, что я другой туфель и снять не успела, в нем и залезла… Пока залезала на высокий стол в родильной палате, воды отошли, роды начались. И я закричать от боли не успела. Обступили меня, переговариваются акушерки, на живот давят… И вот он! Крик! Прорвался, через момент какой-то повторился. Я приподняла голову и тут уж крикнула так крикнула: акушерка держала за ножки вниз головой мою дочку, в полоску! Синеватую-розовую, белую и как кровоподтек…

— Успокойтесь, мамаша! Успокойтесь же! Девочка живая, хорошенькая, полосатенькая… это пуповинка ее так перепоясала, бывает… Все будет хорошо, вот увидите…

Я обессиленно опустила голову и почувствовала, как освободилась от последа.

— Слава Богу! Слава Богу! Доченька!.. Ручки, ножки, глазки, носик, ротик, ушки…

— Все-все при ней! Молодчина ваша дочка! И вы, мамаша, молодчина! Сейчас ее обработают, вас тоже… и будете отдыхать, приходить в себя от боли и радости. Все будет хорошо. Лежите.

К вечеру я сама, самостоятельно, возле стенки, придерживаясь на всякий случай, дошла до палаты, санитарочка показала мне на кровать, к спинке привязала на шнурочке детскую оранжевую клеенку-бирочку, на которой написаны фамилия, вес, рост, число. Я лежала, волновалась в ожидании, когда принесут кормить ребенка. Порастирала груди и, надавив на соски, увидела выкатившиеся капельки голубоватого молочка, и покатились у меня слезы от радости, что молоко появилось, что девочка будет сыта, — слезы были облегчающие, крупные, они опять скатывались, как когда-то, давным-давно, еще… в уши, на шею, слышно было, как капали на подушку…

— Господи! Дай жизни моей маленькой и такой еще пока беспомощной и беззащитной дочке! — и уснула.

Утром ходячие — как со смехом одна из рожениц выразилась, мол мы уж отстрелялись, теперь можно и по новой — подносили таз и чайник, умывали ослабевших рожениц, утешали, обнадеживали. И та женщина-роженица, конечно же, и не предполагала, что вот так будет глушить в себе предродовую боль. Зато потом, когда все уже будет позади, к просветлевшим, облегченным, усмиренным появлением младенца женщинам вернется радость и надежда, желание жить во что бы то ни