Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

накинула халат и стала продолжать вязать крючком скатерть из ириса. Цвет красивый, рисунок выбрала попроще и, когда укачиваю Иринку, засунув ногу в петлю, вяжу или читаю — больше стихи. Полянка приносит сборники, иной раз по несколько штук. В стихах — я уж давно для себя заключила — иной раз даже в коротком стихотворении, а так много смысла! Будто целую книгу прочитала. Да и с детства, когда в школе училась, часто задавали учить стихотворения наизусть, и чтоб просто сесть за стол, открыть книгу и зубрить — редко так бывало, я и не помню такого. Все с задельем: настала моя очередь пол мыть — я книжку открытую на нужном месте положу на табуретку и даю себе норму: вымою четыре половицы и выучу четыре строчки.

Нет, не сидится, как говорится. Поставила в кухне на стол старенькую мамину швейную машинку и принялась шить из подаренного крестной полотна пододеяльник, почти закрытый, только снизу конец пододеяльника прошила с концов: зашила по одной трети и одна треть оставалась, чтоб вдевать туда самодельное временное одеяло; на марлю расстелила нетолстым слоем вату, покрыла второй половиной марли и, сшив через край кромки, прошила как наметкой вдоль и поперек, образуя клетки в полтетрадный лист. Теперь у Иринки — мама моя звала внучку не Иринкой, а Ринкой: ласково и кратко — два одеяла. Время уже было позднее, я перепеленала девочку в сухое, покормила и, уложив ее в зыбку, улеглась и сама…

Утро вроде бы ничего особого не предвещало, однако около часу дня забежала Тася и со странной оживленностью сообщила мне, что зашел к ним человек, одетый в полувоенное-полугражданское: в гимнастерке, в военных брюках, в ботинках, вместо шинели или бушлата кожаный пиджак. Меня спрашивает, ждет уж минут двадцать. Я замерла, пытаясь предположить, кто может быть, а потом сказала ей с удовольствием, чтоб проводила сюда, к нам, ко мне. Она пожала плечами и упорхнула. А я как осталась стоять, так и стояла и лишь, заслышав шаги, постаралась принять обычное выражение лица. Хватило меня ненадолго.

В дверях показался мужчина, белозубо улыбаясь, снял фуражку и, чуть пригнувшись под притолокой, остановился у порога, хотел оглядеться, но, увидев, как я почти до крови закусила губы, чтобы не вскрикнуть, схватил меня, обнял крепко и, склонив голову на мое не только не могучее, но и невысокое плечо, все крепче обнимал меня, чуть покачиваясь из стороны в сторону.

— Да откуда же ты такой взялся? — заливаясь слезами, смотрела я в глаза Владимира Васильевича, госпитального хирурга. — Откуда же ты свалился на мою голову, Господи? — Чуть отстранившись, я разглядывала его лицо, такое до боли знакомое, ничуть не забытое, будто и он, и госпиталь, и все-все было совсем недавно, совсем-совсем недавно. — Володенька! Милый! Хороший мой! Дорогой мой! Как же я тебе рада!.. А я вовсе не готова к встрече с тобой. Нам же не надо больше встречаться… Всего столько произошло… столько всего изменилось… И как же я все-таки тебе рада! Ты живой! Здоровый! Молодой! И вроде еще моложе и красивей стал… Ох ты, Володя, Володя! Ты — моя молодость! Ты — гордость моя! Я сожалела, что отказалась переводиться в твою часть. Я тебе очень благодарна, но никак не могла решиться. Не знаю, почему?

Я не заметила, как мы уже оказались за столом, и Володя своими серыми, проницательными и когда-то очень веселыми глазами пристально разглядывал меня. Это меня отрезвило, и я попросила его так на меня не смотреть. Я плохо выгляжу, кое-как, по-домашнему, одета… Мы перебивали друг друга, словно боялись, что не успеем наговориться. Я рассказала, что письмо его получила и потом долго не решалась расстаться с ним, и беречь его было не безопасно. Прятала-перепрятывала: то в подушку зашивала, то в детское одеялко, то в карман фартука — зашпиливала булавкой. И много-много раз перечитала, пока… И рассказала грустную, даже жестокую по отношению к нему и его письму, историю, с ним приключившуюся. А потом, когда дочку, первенькую, схоронили и душа моя опустошалась, и мне показалось, что более она, душа моя, уже не способна ничего столь волнительно переживать и чувствовать, лишившись письма, так долго хранимого, — как надежды… тогда и решила:

Кто-то плачет, где-то полночь.

Дым озябший над трубой.

Я тебя уже не помню.

Это правда.

Бог с тобой…

Зашла мама. Поздоровалась. Я сказала ей, что это хирург из того госпиталя, где я работала в начале войны. Владимир Васильевич. Да ты, может, его не раз и видела, да забыла… Он тоже был на фронте. Многим раненым жизнь спас, оперировал иногда чуть не в чистом поле да под обстрелом. Сам много раз ранен, много раз награжден. Вот заехал повидаться, встретиться.

Мама какое-то время слушала меня как бы с недоверием, потом подошла к нему, поцеловала в плечо — выше-то не доставала — и еще, сдерживая рыдания, сказала, мол, будь вы там, где мои сынки погибли, может, и спас бы хоть которого-нибудь… «Ну, прости меня, старую да неразумную… Мария, Иринка-то спит? — Я утвердительно кивнула. — Ну, я пойду, не стану мешать вам, посидите, поговорите… такой случай…»

Володя посмотрел вослед моей маме, прикрыл было дверь поплотней и тут же передумал, приоткрыл ее — так тепло и хорошо на улице. Заглянул в зыбку, осторожно, двумя пальцами приоткрыв легкий полог, сел напротив и сильно надавил мне на колени, чтоб не только не ушла, а даже и не ворохнулась бы, и уставился в меня каким-то — будто он уже все и навсегда решил — взглядом:

— Машенька! Родная моя! Я здесь проездом, мог бы прямиком, да вот не мог… Я, кажется, все понял, если не все, то почти все… — Заметив как бы мое несогласие, протест ли, заторопился: — Не перебивай меня, Маша! Сейчас меня не надо перебивать. Я был бы рад… счастлив и благодарен тебе, если б ты на этот раз решилась принять мое предложение, приглашение… Как хочешь, так и понимай. Поедем со мной, Маша! Поедем! Вот прямо сейчас! Как есть! Все оставим и поедем… — Я быстро поднялась со стула и попятилась к зыбке. — Вместе поедем! Ты, я и она! И навсегда! Чтоб вместе… Меня пока вот откомандировали в Миасс, сказали, временно, а потом уж обоснуемся, обживемся основательно. И детей еще нарожаем!..

— С меня пока двоих хватит. Одну уж схоронили…

— А муж?.. Из наших, бывших госпитальных,