Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

и до дому проводить, да я не согласился — время уж позднее, самому отдыхать надо, а мне торопиться некуда: семь бед — один ответ, потихоньку дойду, а если мати спит, дак потихоньку разуюсь, разденусь да и улягусь. Можно бы в бане ночь переспать, но баня топлена уж давненько, выстыла поди… И только я все обдумывать стал, не заметил, что с тропинки-то маленько меня отвело, а там камни, всякий чугунный хлам…

Папа отвал глаза и долгонько молчал — переживает. Я не торопила.

— Марея, время-то уж много, пожалуй, чай попьем, да я потихоньку и домой пойду. Мати знает, что уж если в баню пошел, то скоро не жди: с мужиками встретимся, потом поговорим, потом намоемся, друг дружку напарим, после, когда отдышимся, пива попьем и тогда уж по домам. Но теперь уж все равно пора.

Я чашки-блюдца на стол, самовар подогрела, чай заварила, пряников на тарелку насыпала и подошла к дивану, погладила его по голове, по плечу и напомнила насчет чаю.

Папа, поморщившись, тяжело сначала сел, потом встал, ополоснул холодной водой лицо, утерся и сел за стол.

— Папа, чего же все-таки случилось тогда? Упал, что ли?

— То-то и оно, что упал да, видно, кость повредил. Снаружи-то ничего вроде не видать, синяк и синяк, токо короста появляться стала, и я, когда уж в баню иду, дак остерегаюсь, чтоб не намочить и приспособил старенькую портянку, обвяжу, чтоб штанами не шоркало по больному… а так терплю… что поделаешь?

Мы, не дождавшись Витю, отправились его провожать. Проводили до дому. Мама квашню заводила, поглядела на папу — ничего, вроде не пьяный, как всегда, только спросила, чего уж долго-то больно? Он и сказал, что, мол, у Марии посидел маленько, отдохнул, оглядел у ребятишек обутки — ничего, пока терпят, к Толькиным катанкам надо бы заднички подшить, пропинал уж, варнак. Да и метлу бы насадить надо, ну это уж потом, время есть, торопиться больно некуда.

Я между тем, пока бабушка внуков шанежками угощала, отозвала Азария к лесенке и сказала, чтоб осмотрел у папы ушибленную ногу — давно, говорит, зашиб, шел со станции да поскользнулся на рельсе, упал, и с тех пор все болит, болит. Я хотела посмотреть, да не надо, сказал, тогда вот и решила, что тебе-то он покажет больную ногу.

Я ждала, не торопила ребятишек, что уже темно, — ничего, дойдем. Замочила белье у мамы, приготовленное на стирку, грязные места хорошо намылила.

— Мама, что Оська Кропачев все еще мыло варит? — спросила я про соседа. — Такое мылкое, пены много и на вид красивое…

— Варит, как не варить? Жить-то надо. Теперь уж только не такое, как бывало, но все равно хорошее. На днях приносил. У отца нога гноиться стала, кальсоны отстирывать трудно, только оно и помогает. А нога, видать, сильно болит — ночами стонет… не дай, Господи. Спрашиваю — ничего не рассказывает, мол болит и болит, што сделаешь? Вон экземой-то как маялся, да прошло. Может, и сейчас пройдет. Пока тепло было, старался больное место на солнце греть, да ребятишки везде поспеют, куда не схоронится — найдут, выбирает время, когда и Толька, и наши в садике…

— Ну, ладно, нам ведь и домой пора, — погромче сказала я, чтоб слышал Зоря и сказал бы, чего там у папы. И в это время позвал папа.

— Марея! У вас ребячьих чулков много, дак обрезала бы носки, а голяшки-то так хорошо облегают больное место, и белье не пачкалось бы, а то матери все стирать.

Азарий, провожая нас, сказал что у папы болезнь не шуточная, надо бы в больницу, похоже на костный туберкулез. А уж как он, бедный, терпит? Я бы ни за что не вытерпел.

Я маленько посидела возле папы, сказала, что после бани, наверное, полегче будет и поспишь.

— Да уж к одному бы концу. Шибко я, Мария, измаялся… день и ночь сверлит. Мочи нет… стараюсь терпеть, прямо в глазах красные да зеленые искры мелькают.

Приложила руку ко лбу, он не горячий, а липкий пот все выступает. Положила мягонькое полотенце, чтоб лоб, лицо вытирал, один конец намочила, другой оставила сухим.

Утром вызвали врача. Тот поворчал, мол, под лавку бы больного еще затолкали.

— Я тут привык… всю жизнь вроде и в стороне, когда, бывало, после дежурства днем поспать надо, и темно, и ребят вроде не слышно, семья ведь.

Папа медленно вылез со своей запечной лежанки, мама помогла сесть на лавку, подставила табуретку под больную ногу, для врача на табуретку постелила чистенькую простыню, сложенную квадратом. Мама говорит, мол, когда увидела, что там, под опавшей коростой, заплакала… Когда я забежала к нашим по пути на обед и увидела врача, быстро разделась, вымыла руки и, закусив губы, приблизилась к врачу, обняла папу и шепотом сказала, что я бывшая медсестра, может, чем надо помочь?

— Молчали бы о том, что бывшая медсестра. До чего довели больного? Надо бы ногу отнимать, но у него такие систолы в сердце, такое низкое давление… какая уж тут операция? — Он высоко наложил на ногу жгут, порвал кальсонину, стал обрабатывать рану. Я подаю ватные тампоны и все натираю нашатырным спиртом папе виски. Мама пододвинула детский горшок и врач стал туда скидывать пропитанные кровянистым гноем тампоны. Папа совсем побледнел, кусал губы и сдерживался изо всех сил, чтоб не пошевелиться, не помешать врачу делать дело.

— Ну, парень… извините, доктор, однако мне уж боле не стерпеть… — с сипом сказал папа.

— Еще немножко… немного осталось. Прочистим рану. Она вон уж до кости…

Папа обессиленно закрыл глаза и, сколько я ни натирала ему виски нашатырным спиртом — не морщился, не поднимал склоненную на бок голову, не реагировал на резкий запах спирта. Папе подложили подушку под голову, чтоб лег, под взмокшую от пота рубашку мама положила на грудь ему головной платок, чтоб сухо было и не холодило бы потной рубахой тело. Мама безутешно плакала и близко к папе не подходила, чтоб не расклеивать его еще больше… А папе было уже все равно. Он так устал, так настрадался, что впал в полусон, лежал недвижно и только время от времени шевелил сухими губами — просил попить…

Врач заложил в рану тампон, густо смазанный коричневой, неприятно пахнущей мазью, забинтовал ногу, попросил мягкое полотенце, чтоб завернуть ногу поверх бинта и взглядом показал мне, чтоб приподняла ногу за пятку, расправил порванную штанину кальсон, увидел у мамы в руках байковое одеяло, накинул его