Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

— Да ладно, ладно, — торопливо шептала Секлета, — только времени-то ведь еще пять часов. Не забоишься идти-то?

— Да нет, не первый ведь раз, и на станцию хаживала. Ну я ушла. Закройся тихонько и еще поспи.

Стучу то громче, то тише — вроде бы и не разбудить, не испугать, и чтоб кто-нибудь, да услышал.

Дверь открыл Азарий. Смотрит на меня, будто и не верит, что перед ним я, сестра его родная.

— Ты как узнала?

— Чего узнала?

— Что папка-то умер…

— Я не знала… я только чувствовала… Накинь на себя чего-нибудь и давай вот здесь маленько посидим. Я так… сразу… не могу.

Азарий рассказывает, что пришел домой вчера поздно, в кино с Софьей ходили. Смотрю, папа спит — он еще живой был, он спал на лавке, и удивился: почему здесь, на лавке, а не на своей запечной лежанке? Подумал, тут ему лучше, или лежал да не заметил, как уснул, и его не стали будить: тревожить. Мама не спит, сидит вон там, ничего не спрашивает, ничего не говорит, только смотрит на папу прямо неотрывно, словно ждет: он вот-вот проснется, пить запросит или… Я ушел к себе спать. Таисья уже спала с Толькой в обнимку. И скоро слышу: мама трясет меня за плечо: «Сынок, встань, проснись… уж ладно ли чего с отцом-то? Может, к Иосифу Григорьевичу сходить, позвать, чтоб посмотрел, послушал, к тому-то врачу, в железнодорожную больницу, идти далеко… Спустись в кухню-то, погляди…»

— Ну вот, я и поглядел, а он уж едва теплый, уж не дышит, только селезенка как-то странно хлюпает… Ну, ты иди, а я к Чернобровым.

Я припала к папиной, такой доброй и уже охладевшей, груди, плакать не могу, только задыхаюсь… Пришел Черепанов — сосед, и прямо следом за ним и Чернобров Иосиф Григорьевич — фельдшер «скорой помощи». Сели на подставленные мною табуретки перед лавкой, на которой лежал папа, и стали тихо переговариваться. А мама только шмыгает носом, старается-то тихонько, да как уж тут тихонько! Наладила самовар, чтоб горячая вода была, полушепотом показывает мне, где взять новую печатку мыла, полотенчико вместо мочалки, где клеенка — чтоб подстелить… Чтоб простыни из сундука поновей достала, где в ящике лежит полотно и черный сатин, шла бы вверх, доставала бы машинку на стол да и принималась бы шить. Тапочки, белье нижнее и верхняя одежда: рубашка сатиновая и брюки новые, и носки, хотя тапочки-то отдали, когда Егор Малофеевич умер… А как магазины откроют, надо купить метров пятнадцать синего, черного ли сатину — гроб-то обить — да полотна, да цветов хоть немного — не молодой, конечно, а цветочков все одно надо.

С Азарием поговорили, и он пошел к дяде Сереже Логинову, чтоб про горе наше сказать и чтоб гроб делал… А ты, Мария, зайди в свою сапожную мастерскую — может, там готовые тапочки есть, и Сергею бы позвонить надо — Тоня-то на работу не рано приходит, а время идет.

Иосиф Григорьевич скоро ушел, чтоб выписать нужные документы, с которыми в ЗАГС идти да и могилу копать, могут потребовать свидетельство о смерти. Черепанов да подошедший дядя Володя Камелин стали обмывать папу: один поддерживает со спины, другой голову моет, так по переменке, с бережливостью и обмыли папу, приготовили в последний путь.

Клава с Иваном Абрамовичем пришли уже к вечеру — далеко им идти-то пришлось.

Папу, обмытого и одетого, положили на узкое дверное полотно, чтоб легче потом перекладывать в домовину, а он покорно принимает все, что с ним делают. Пригласили Марию Сергеевну Поплаухину, чтоб почитала над усопшим. Я ходила туда-сюда, то в дом, то из дому и все смотрела на то место, где папа ночью копал картошку. Никаких признаков, ничего такого, чего хоть малость какую напоминало о ночном действе.

Секлета написала заявление — заказ, что приготовить на поминки: дома-то кому этим заниматься? И привезут готовое, да чего сами сготовим, и будет чем помянуть.

Зоря и Сергей занимались мужскими делами, договаривались с машиной, с автобусом-катафалком, получили документы. Секлета принесла из столовой в судках обед и мы накормили своих работников, копальщикам Азарий унес на кладбище еду и выпивку. Только ни о чем и ни о ком не хлопочет, не заботится папа. Я старалась не отходить от него — как хорошо, что жила у нас Секлета, преданный и добрый человек. Я посидела на папиной седухе, которую загнали в угод и, сидя на ней, смотрела в окно и видела то, что видел с этого места папа, посидела у изголовья гроба, погладила седые крупные волосы, не кудельно-мягкие, какие бывают в старости у людей, особенно у мужчин; лицо успокоенное, глаза плотно смежены, а с рук так и не удалось до конца отмыть дратвенные полоски, так эти его руки-труженицы и покоились на его груди, хотела сказать — прокуренной, но он никогда не курил взатяжку, только пышкал, только дым пускал, а без курева не мог… Как придет, бывало, к нам, поужинает с нами, с ребятишками ласково поразговаривает и за дело примется: то метлы насадит, то лопаты наточит, катанки подошьет, попьет маленько бражки, передышку себе сделает и снова за дело. А когда домой уходить станет, непременно скажет: «Как я славно тут у вас побыл ровно в гостях погостил». Теперь уж отгостил навсегда. Папа умер 16 февраля 1953 года. Хоронили его днем. С утра была холодная, дурная февральская погода, ветер, пурга, не успели еще миновать угол нашего длинного огорода, ветер стих, пошел тихий снег, за дорогу от кладбища чуть припушил цветы, положенные в гроб, узенькая белая полоска обозначила на лице разрез губ, на руках снегу почти не было…

Я плохо помню, как все было дальше, потому что крепилась изо всех сил чтоб не разрыдаться. Зато уж потом, осознав до конца, какого близкого и родного человека у меня не стало, — этого чувства мне не передать… похоронили, и дороже на свете человека у меня ровно и не было… Переживаю все это очень трудно. И опять мне кажется, что я всегда и во всем опаздываю. Вот опоздала сказать папе самые, только единственно к нему относящиеся, нежные слова — не успела сказать, опоздала…

И годы идут, не дни, не месяцы, а годы, и по годам я уже пережила своего папу,