Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

но не бывает почти дня, чтоб я не вспомнила о нем. Иной раз так бывает трудно — ложись и умирай… и тут уж непременно услышится из далекой дали папин голос, как он по-житейски мудро говаривал: «Иной раз подумаю — дак хоть не живи, а раздумаюсь — дак хоть заживись».

Я не печалюсь лишь тем, что хоть я как бы и пережила его годами и, даст Бог, поживу еще — и буду его поминать, кроме меня, оставшейся в живых из такой-то большой семьи, уж никто не помянет его, не расскажет о нем внуку Андрею, правнукам Вите, Жене, Полянке.

Царство тебе небесное, дорогой мой папа! Спи спокойно! Спасибо тебе за меня — Марею, — меня ведь никто, кроме тебя, так не называл. А я этим именем, тобою нареченным, горжусь. Сколько во мне есть доброты и любви — это ты вложил в меня, назвав Мареей. И я, пока буду жива, буду стараться быть достойной этого имени и тебя, дорогой мой отец.

* * *

Мама редко просила меня о чем-нибудь таком, «деликатном», так сказать. Однажды я забежала попроведать ее, узнать, есть ли лекарства, да чтоб были под рукой, спросить, чего ее больше всего беспокоит, может, чего в магазине надо купить, так я бы купила.

Пришла, мама сидит в своей полутемной спаленке, сгорбившись, тоненькую свою косицу расплетает, говорит, мол, чтоб легче голове было, а то она вроде стягивает, и голова болит сильнее. Я расчесала ей волосы, по спине легонько погладила и, почувствовав, как сильно она исхудала — кожа да кости, как говорится, — едва не разревелась.

— Мария, не знаю, как и попросить… ты шибко занята?

— Да нет. А чего, мама?

— Мария, вымой меня, если сможешь… Тася где-то все, говорит, на работе, то в командировке, то еще где. Такая непутевая девка выросла. Я бы и сама, да не проворю. Баня натоплена, вода есть. А мне, может, полегчает.

Я нашла в ящике белье, кофту теплую, юбку, платок, носки — еще самовязки сохранились, полотенце, а сама глотаю слезы да про пословицу думаю: «Дитя не плачет — мать не разумеет». А тут… бедная мама, может, уж месяц не мылась, а мне невдомек… А ведь было время, когда я еще и раздумывала — ехать домой или туда, где полегче прожить можно… Господи! Скольких она нас вырастила, а теперь, чтоб помыли ее — из милости просит, будто я не дочь. Помогла я маме раздеться, воду в двух тазах приготовила, на полок старенькую простынку, пеленку ли подстелила — чего нашла в ящике, сначала усадила маму на лавку, но лучше ей лечь — она согласно кивнула, и я, не очень ловко ее поддерживая, уложила на теплый полок, под голову распаренный веник, завернутый в старую, ее же, наверное, юбку, подложила, сверху, как маленьких купают, прикрыла полотенчиком и стала мыть. Мою и захлебываюсь слезами — руки у мамы детски тонкие, мышц нет вовсе, только кожа обвисла, шея — одни жилы, живот такой впалый, что если и нарочно втягивать — не втянуть так, ноги как неровные палочки, а кисти рук да ступни — большие — все еще напоминали, что когда-то были крепкие, сильные, выносливые…

Мама расслышала, что я плачу, носом швыркаю, сказала:

— Что сделаешь, старость — не радость…

Я поливаю ее поверх полотенчика горяченькой водой, она маленько отдышалась и говорит:

— В иное время платья расставляла, чтоб пошире, посвободней, особенно после родов, а теперь… одно остожье осталось. Ты, если не шибко устала, потри и спину, да попуще, вехоткой, чтоб чувствительно было. Я долго ждала-мечтала вымыться в бане, чтоб кожа на теле скрипела. Ты три, не бойся, мне ведь не больно, да если и больно станет, дак стерплю, зато баню почувствую. А теперь еще маленько пополивай горяченькой-то водой. Я полежу, отдохну и тогда голову мыть можно, веник под шею сместить, чтоб удобней было мыть. — Долго мы с нею мылись, когда окатила ее горяченькой водой из ведра, мама велела мне, чтоб помогла ей сесть. Я хорошо вытерла маму, волосы, надела нательную рубашку, затем кофту, юбку, на ноги носки теплые и ссадила ее с лавки, поставила ноги в приготовленные татарские галоши. Приоткрыв дверь, надела на маму стеженую жакетку, шаль поверх платка накинула, и только мы засобирались выходить в предбанник, там увидели Азария, удивились.

— Долго больно вас нету, дай, думаю, попроведаю, а то и помогу. — И он сноровисто взял маму под мышки и шаг в шаг повел ее перед собой в избу.

С того времени я особенно остро почувствовала, как давно болеет мама, как многолетняя усталость все больше наваливается на нее, а она еще находит в себе силы топить печь, варить еду и много чего делает по дому, и такая пронзительная жалость к ней поселилась во мне — нет у меня слов, чтоб передать это. Пока шла тогда домой, о чем только не передумала: вот они, родители, все силы истратили, заботясь о нас, чтоб были сыты, одеты, обуты, да чтоб здоровы… А тут… не только старость накатила, тут и беды одна за другой. Скорей бы Толик подрастал, чтоб мама хоть маленько отдохнула и пожила бы подольше. От нас помощи почти никакой, живем пока тоже в такой нужде — не сказать. Одна пока живет в нас надежда: молодые, здоровые пока, пусть и не совсем здоровые — войну же прошли, но зато живы остались. А мама с папой в войну настрадались, сыновей двух не дождались, и потом — столько всего было и есть… Бедные и безмерно дорогие мои родители… Теперь вот уж и папы нет… хоть бы мама пожила…

* * *

Я хочу вернуться к тем дням, когда пришло письмо от маминого отца, Андрея Прохоровича Логинова, что если, мол, пустите, так приехал бы, а то не знаю теперь, куда на старости лет деваться. «Партейцы да начальники осмотрели наш дом и подворье, решили, что все в порядке, простоит долго и в нем, большом и крепком, самое лучшее дело — разместить главную контору. А мне сказали, мол, столько у тебя родственников да детей — неужели бросят на произвол судьбы родного отца?! Я, — пишет Прохор Андреевич, даже не сам, а кто-то за него, — хотел им сказать — объяснить, что в нужде, но в своем доме — уж что там у вас за хоромы? Живет только старшая дочь в своей избе, так у нее своих детей девять