Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

отцу на грудь, подоткнул с боков и наказал, что нужен полный покой и сколько будет спать — будить не надо, пить можно давать домашний квас или кипяченую прохладную воду. Если потливость не прекратится, осторожно промахивайте пот с лица, но не беспокойте больного. Что вечером зайдет, посмотрит.

Я не дошла до дому, чтоб пообедать, выпила у мамы стакан молока с хлебом, и то через силу, и пошла на работу.

Антонина Николаевна — моя начальница, она же — моя золовка, жена брата, сначала почти с криком начала мне выговаривать, что взяла моду приходить на работу когда вздумается. Я не могла ей возразить, объяснить и вообще что-либо сказать. Уливалась слезами, уронив лицо в ладони, только кивала, мол, все понимаю, что виновата… Тогда она подошла ко мне:

— Миля! А что, собственно, случилось? Я говорю о работе, которую надо выполнять, раз здесь работаешь…

Я опять покивала. Тогда Шура Семенова, крестная нашей Иринки, решительно подошла к столу редактора и сказала, мол если можете, оставьте человека в покое. От радости не плачут, неужели не понимаете. Когда в редакции мы остались с Тоней вдвоем, остальные разошлись по своим участкам, я сказала Тоне, не глядя на нее:

— У нас тяжело заболел папа… очень тяжело. Я не на обед ходила, я была там, у папы…

Работа никакая мне на ум не шла. Позвонила Вите, сказала, чтоб он взял детей из садика, а я буду у наших — очень заболел папа. Когда я пришла туда, отец Константин пособоровал уже папу, мне кивнул я поклонилась и поцеловала его подставленную руку.

— Теперь на все воля Божья. Семена Агафоновича тревожить не нужно, а это все: крупу на блюдечке, иконку в изголовье, свечи, воду святую в стаканчике — можно прибрать. Свечи и иконку — к образам положите, а все это отдайте птичкам.

Мама начала было хлопотать с угощением, но отец Константин легко, необидно отмахнулся, вам, мол сейчас не до этого. Я помогла все принадлежности, которые для соборования, собрать, и кадило, и елейное масло составила на столе, чтоб отец Константин сложил все по-своему. И тут на полу увидела темную змейку — жгут, забытый врачом.

Проводила священника, поблагодарила еще раз и пошла домой, в гору. Думаю, какой же сильный и выносливый был мой папа в молодости, если сейчас, весь больной и изношенный, и в себе терпит такие муки. Господи! Хоть бы ему полегчало… Пыталась представить его на одной ноге, с костылями, а ему и двух-то ног часто не хватало… Хотя всем казалось, да и мне тоже, как папа умело работает, дело любое делает, вроде и не ходко, как говорят у нас, на Урале, а податливо.

Вот в Витебске побывал, а память на всю жизнь, а и побывал-то как? Был там на солдатской службе. Потом-то, когда стал получать как железнодорожник бесплатный билет, побывал в Москве — ездил не на нее поглядеть, столицу белокаменную, а побольше купить товару: мануфактуры, чтоб всех ребятишек обшить, да и взрослым чтоб хватило. Купил маме коричневого кашемиру на выходное платье, и она его сшила, да так удачно, что в нем и в церковь, в нем и в больницу — немарковито и прилично, черный шерстяной полушалок наденет, платье кашемировое, чулки коричневые, но не самовязки, а магазинные и полуботинки на шнурочках. Вот и весь наряд. Папа иногда, бывало, посмотрит ей вслед, если она так вот приоделась и пошла, скажем, страховку платить или в аптеку, и скажет вроде с нежностью или со скрытой гордостью: «Вот оделась и пошла, куда надо, и одета не хуже людей — дешево и сердито…»

А сам всю жизнь в толстовках. На работу ходил в спецовке, а дома в толстовке. У мамы они удачно получались, то из чертовой кожи, то из фланели, то из диагонали, бывали и синие, и черные, и темно-серые. Сверху кокетка, сзади с подоплекой, а от кокетки по две глубокие складки по ту и по другую сторону от застежки, и карманы внутренние вшиты, тоже с обеих сторон, в одном кармане кисет с табаком да спички, в другом носовик — половина износившейся наволочки, мягкая, легкая, удобная одним словом и ни с каким носовым платком не сравняется, в тот-то и сморкаться вроде жалко, а тут — воля вольная. Были у него, конечно, и рубахи праздничные, особенно красивая была коричневая в белый мелкий горошек да синяя, из сатина, но смотрелась как шелковая. И брюки выходные, и даже лаковые сапоги на высоконьком каблуке, еще в магазине у купца Гомозова куплены, но делали раньше все прочно, да и носили не каждый день, только на выход.

Я шла и думала: вот выздоровеет и пусть почаще наряжается, даже когда к нам пойдет.

Ребята уже спали, Секлета полы мыла, — говорит, самое то удобное время — вечером вымыть полы: никто не топчется, не шлендает туда-сюда, к утру просохнет, и пол как новенький. Витя лежал на кожаном диване, газеты читал и намекал, мол мужики на выходные на рыбалку собираются, на Кутамыш.

— Мужики? На Кутамыш?

— Да, мужики. Да, на Кутамыш. Не знаю, как мне быть?

— Ну, если ты тоже мужик, то тоже надо ехать.

— Чего-то ты сегодня вроде как с подковырками, а?

— Да нет. Выходные еще не завтра — послезавтра. Надумаешь, поезжай…

Мы маленько с Секлетой поговорили, она увидела мои заплаканные глаза, наклонилась, в лицо заглядывает, взглядом спрашивает, мол, что случилось? Я так же молчком ответила, что пока нет, слава Богу.

— Давай чаю попьем.

— Ну, вот домою — и попьем.

— Ну, тогда ладно и так. Очень мне надо лечь. А вы кто как хотите, может, с Витей попьете? — Напилась холодной воды, умылась, разделась и легла, ровно провалилась.

И только вроде успела уснуть, вижу сон: папа копает картошку, прямо у самого крыльца, откидал снег подальше, разгреб даже не застывшую, а сочную, зеленую ботву и как всадит вилы, так и выворотит гнездо картошек, крупных, кремовых, одна к одной! Я только хотела удивиться: зимой — и картошка, да какая! — и сон ушел, зато какая тревога охватила, хоть вставай да беги… не то к нашим, не то куда. Лежу с открытыми глазами и явственно вижу те картошки у крыльца, только что выкопанные. Тихонько разбудила Секлету и позвала в кухню. Она неслышно встала, смотрит на меня испуганно. Я дверь в комнату притворила и тихо-тихо стала ей говорить о том, как вчера было плохо папе, а сегодня