Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

В центре, на почетном месте, на табуретке сидит дедушка Андрей Прохорович Логинов, а вокруг его дети, внуки-правнуки, зятевья-племянники, в основном же дед — мамин отец, мама с папой и мы — их дети. После я не раз, подолгу, пока не начинали слезиться глаза, всматривалась в родные лица, и мне некому было сказать: смотри, ты-то какой был! А ты! А я! А он!.. Никого уже нет в живых и «…я, как есть, на роковой стою очереди…» — это сказала не я, сказал поэт, но суть мысли — одна, и я благодарю каждый дарованный мне Господом день жизни и желаю, стараюсь прожить этот совсем маленький остаток моей жизни разумно, а она, как «шагреневая кожа»… Фотография эта по сей день хранится у нас дома.

Мама, вроде износу не знавшая, надсадила свое здоровье с такой семьей да со строительством дома. И хотя подрастали уже помощники, но дети становились помощниками, естественно, медленней, нежели возрастали заботы, расходы на житье и всякие житейские сложности, и требовали от родителей все большего напряжения и сил. Спасало, что в трудную пору семья наша была на редкость дружна и трудолюбива, в школе мы учились хорошо, в отличниках не ходили, но и в двоечниках не числились, никто на второй год не оставался.

Мама надолго слегла с сердечной болезнью и, превозмогая боль, руководила жизнью, лежа в постели. Мне трудно без слез вспоминать, как она много раз умирала, лежа в постели, когда жизнь ее висела на волоске, но оживала и опять бралась за дело по дому, в огороде и на покосе.

Война уже давно кончилась, а горю все нет конца… Калерия умерла, ушел из жизни Вася, потом умер папа — опора жизни и постоянная, надежная поддержка мамы. А тут еще заботы по дому. Кончилось сено, чтоб кормить корову, пришлось ее продать, и мама вместе с Тасей сходили в горсовет, где располагалась и сберкасса. Иногда, по привычке, ходила с подойницей в стайку — оглядит пустое, неуютное стойло, сядет на порог, повоет, иногда долго, пока не спохватимся, где она, найдем, подхватим под руки и уведем, уложим в постель. А она, постель, наверное, впервые в жизни была сухая — всю жизнь с маленькими на ней.

Теперь вот сухо, одиноко и холодно. Таисья неожиданно засобиралась замуж, жених Николай живет во Всесвятской, Таисья уже беременна… Мама поохала, повздыхала, мол, можно бы и по-людски, что из того, что семья наша бедна, но ведь никто по тюрьмам не таскался, никто не спился, со временем жизнь помаленьку выправится, выберемся из нужды… Мол привози тогда своего мужа, покажи хоть, посидим, поговорим… Пошла по случаю предстоящего знакомства с новым зятем взять денег из кассы, а на книжке-то всего пятерка… Тася под свою роспись все деньги выбрала — гулять-то надо было на что-то… А чтоб не посадили, вот замуж вышла, забеременела…

Я забегаю к маме на обед, а она, бедная, стоит на коленках перед табуреткой, как перед столом… Печка русская едва топится, а мама пьет теплую воду вместо чая, макает в кружку засохший хлеб…

Мы так с ней горько плакали, и когда она смогла перевести дух, покрепче ухватилась слабыми руками за края табуретки, сказала:

— Мария… не надо… лучше помоги мне дойти до постели…

Я сняла с нее старенькие катанки, укрыла одеялом, в грелку налила из чайника горячей воды и приспособила к ногам.

В это время пришел Зоря, сказал что в командировке был вот вернулся.

— Мама, ну как ты?

— Жива пока. Мария вон к себе зовет, чего, говорит, прибегу-убегу, а ты все одна да одна… Может, на время перебраться к ней? Правда, Вити нет и как…

А мы уж тихо договариваемся, на чем ее везти? Лидии Григорьевны нет, без нее вряд ли лошадь дадут… «Да мы ж ее на санках, в кошевенках — они большие и широкие, и с бортиками как бы… Они ж на вышке…» — и, не договорив, брат вышел из избы, и скоро вернулся, с горькой улыбкой сказал маме, что карета подана, погладил ее по голове и сел рядом, а мне велел там все подготовить: подстелить папину шубейку, на нее детское одеяло, шубу оденем на маму, в изголовье подушку, а сверху одеялом накроем…

Азарий устроил маму в сани, закрыл ключом дверь, сменил веревку на более крепкую… И мы двинулись в путь. Мама сколько могла, еще выпрастывала голову, чтоб посмотреть на свое родное жилище, а потом плотно закрыла глаза и плакала молча.

Маму определили в ребячью комнатку в доме на Нагорной улице, откуда мы потом будем уезжать в Пермь. Комнатка, правда, проходная, но самая теплая. Азарий сидел в кухне, подтапливал печь, грел воду, кипятил самовар и ел с ребятами пшенную кашу. А я, как беспомощного ребенка, раздевала маму, велела ребятам занести одежду с саней домой, чтоб была теплая. Поила ее теплым чаем с молоком — у соседки Таси брали, мелконько крошила в него белую сайку, сахарок, мелко наколотый, поставила рядом. Мама немного попила-поела и устала, велела все убрать. Когда все ушли из комнаты, сказала негромко:

— Мария, пошупай-ко, как сердце-то у меня… как челнок…

Я притронулась к маминой груди и затем сильно надавила на то место, куда пробивается сердце… Оно и правда как челнок у неисправной машины: то заходит ходуном в ее узенькой, усталой груди так, что она начинает перекатывать голову по подушке из стороны в сторону, то сердце сделается маленьким и уйдет в глубину и трепещется там беспомощно и суетливо, пытаясь занять свое, для него только определенное в груди человека место…

«Господи! Как ему страшно-то… как оно боится остановиться — ведь вместе с ним остановится в маме жизнь. Как же ему помочь?» — плакала я, склонившись над мамой. Толю послала, чтоб быстрее бежал в городскую поликлинику — она же недалеко, позвал бы Василия Михайловича Трофимова: он все знает, что с мамой… Зоре велела написать телеграммы в Лысьву и тете Тасе — если она не в поездке, чтоб обязательно приезжали, чтоб застали еще сестру-куму живой, Парфеновым — Клаве с Иваном Абрамовичем — почту они получают регулярно и сегодня же узнают, и хоть Клава, да приедет. Сергею Зоря обещал позвонить на работу, сказать, что мама плоха. Может, кому бы еще сообщить, да пока сообразить не могу, а адреса вон в книжке на Витином столе, деньги под книжкой, там