Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

внизу, около дома, за баней течет говорливая, до слезы прозрачная и студеная вода — зуб ломит, — и харюзки водятся! В угоре — клубника, дальше — земляника, малина. И дорога от Винного до Быковки идет сквозь сосновый бор и по обочинам черника да земляника…

Купили мы эту избушку и долго приводили ее в порядок, и артельно, и поодиночке, только две старых ямы со сгнившими срубами, где когда-то хозяева хранили овощи, — забили хламом до отказа. Много, очень много потребовалось времени, силы, упорства и еще Бог знает чего, чтобы привести все в нормальный жилой вид и состояние. В одной «конюшке», выбеленной, оклеенной, с ровненьким промытым полом, который покрыли двумя половичками, мы оборудовали кабинет Виктору Петровичу. В другой — столовую с раздвижным круглым столом посередине, над ним висячая лампа, у стен скамейки и табуретки, незастекленное окно затянули марлей — и это было любимым местом, где после обеда или ужина подолгу засиживались за разговорами и про книги, и про рыбалку, охоту, и вообще «за жизнь».

А под развесистой черемухой, за столиком, вкопанном ножками в землю, пили чай или холодное молоко, или бражку — все шло за милую душу.

Мы большую часть времени летом и даже зимой проводили с Виктором Петровичем в деревне. Конечно, плохо, что там не было электричества, иногда работал движок, но переменчивое его напряжение еще хуже утомляло глаза. А работалось там Виктору Петровичу хорошо. Сутра, после завтрака, он почти ежедневно, если ничего не мешало, сидел за столом. Я, сделав дела по дому, усаживалась за машинку, которую устанавливала на кухонном столе, а поскольку почерк у Виктора Петровича далеко не каллиграфический, да еще и правлено не по разу, то я уж привычно читала текст вслух, и если язык спотыкался, значит, неправильно прочитала — обчиталась или не так разобрала правку. Помню, сидела на раскладушке в кухне жена близкого друга Виктора Петровича — очень они подходили друг другу; смеялись, так уж во весь голос, раскатисто, пели — тоже, а уж болельщики были хоть за футбол, хоть за хоккей, бывало, схватятся, хоть разнимай, и объединяло их еще и то, что Александр Моисеевич Граевский, тоже бывший фронтовик, а в ту пору писал рассказы и, когда Борис Никандрович ушел на заслуженный, как говорится, отдых, стал главным редактором Пермского книжного издательства. Мы дружили, гостились, и они часто, и не по одному дню, гостили у нас в Быковке. Я печатаю «вслух», Ольга сидит, покуривает опустив голову и, когда я прервалась да не на минутку, она и спрашивает «Ты чего замолчала?»

Много Виктор Петрович сам читал вслух, с интересом слушали, когда читали другие, потому что наезжий-то гость наш бывал в основном литератор, рыбак и охотник…

Как-то раз один писатель привез и оставил рукопись своих рассказов, даже не вычитанную. Вите это не понравилось, и он сказал, что на следующий раз ему выскажет про это неуважение — ни ко мне, мол, ни к труду своему…

Они утром рано ушли на охоту. Я управилась с делами, еще раз пробежалась по двум-трем рассказам, сварила обед обдумывая что к чему, села за машинку и написала «Школьное сочинение», не принимая свое творение всерьез. На другой день подладила, подчистила, снова перепечатала и убрала. Когда приехали домой, в город — Витя на охоте простыл, а его постоянно подкарауливала пневмония, — значит, надо побыстрей лечить его сподручными, так сказать, средствами. Он лежит на диване, я горчичники ему налепила и воспользовалась случаем, прочитала ему свое «Школьное сочинение». Он послушал — куда деваться-то, потом, пока одевался, спрашивает: «А кто это написал? Совсем неплохо. Ты, что ли? Надо будет предложить для начала в областную газету…» И немного дней прошло, при-, ходит он домой, кладет мне на стол газету и говорит:

— На, любуйся! К добру ли, нет ли, но вот… напечатали.

Так впервые был напечатан мой рассказ «Детские годы» — так тогда назван был тот рассказ. Потом, когда я рассказ свой дописала, его напечатали в альманахе «Уральский следопыт», под названием «Ночное дежурство», позже, когда рассказ уже перерос в повесть «Отец», был издан отдельной книгой в Перми и переиздавался много-много раз. Последнее издание повести «Отец», уже дополненное новыми главами, было выпущено в «Детской литературе», и я на эту книгу получала — да и до сих пор иногда приходят — письма-отзывы, школьники писали по этой повести изложения или сочинения, и мне она особенно дорога тем, что писалась легко, со светлой печалью.

Живя в Быковке, я тонула, и едва меня спасли — в Камском море, — к тому же там меня «нашел» энцефалитный клещ. Но, слава Богу, я жива. И по-прежнему, несмотря ни на что, считаю, что в Быковке прошли наши лучшие годы, так много друзей приезжали к нам туда и велись длинные, интересные разговоры. Какие мы тогда были еще молодые и иногда даже до отчаянности веселые. Все это будет долго и светло печалить мою душу. Осталась и живет в сердце надежда, живет любовь, неизменная и неистребимая. А печаль от расставания — так она, печаль, не любит оставлять радость в одиночестве, так было во веки веков, так есть и поныне…

А расстались мы с Быковкой потому, что Виктор Петрович решил сменить место жительства и переехать в Вологду. До этого, года два-три назад, когда он получил такое предложение — переехать в Вологду на жительство, — Виктор Петрович тут же отказался, сказал, что здесь большая влажность, и я со своими слабыми легкими здесь сразу погибну. Я подумала, как он разумно решил — последнее здоровье оставлять здесь, в Вологде, наверное, не стоит.

Но когда он вступил в тайную почему-то переписку насчет переезда в Вологду — я не расспрашивала, я только чувствовала. А однажды, когда в его кабинете был наш общий знакомый и он дал почитать ему телеграмму о том, чтоб приезжал и выбирал квартиру по сердцу, но, завидев меня, втолкнул ее в ящик письменного стола и сбивчиво забормотал, не зная, о чем говорить, чтоб замять прерванный разговор, — я избавила их от этой неловкости, ушла.

Дни идут. Пока о переезде ни слова, ни полслова, вечером вдруг они с Ириной — Андрея уже проводили в армию — «пошли на меня союзом». Ирина прямо как на собрании выступала, настаивала и предлагала мне быть умной, если я на это способна. Виктор Петрович сказал, что вопрос о переезде уже решен, а если ты не хочешь ехать — оставайся лавка