Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

в университет, Толя должен закупить продукты, мы с Олей тоже купили кое-что на базаре, собрали рюкзаки и поехали на вокзал. Забежала жена Миши Голубкова и принесла «подорожник» — горячий еще пирог. Мы расположились на пароходике — переправе, выпили бутылку вина, съели пирог и не заметили, как пристал наш «извозчик» у нашей пристани Степаново.

Первого мая у Виктора Петровича день рождения, поздравили, выпили шампанского и отправились пить березовый сок. Дед пошел к Наде Санниковой — пожилой соседке, жившей в одиночестве внизу за речкой, но не дошел, упал, подняла его Паруня, проходившая мимо, угостила его, уважила просьбу, и ребята нашли его спящим у Паруни в сенках на грязном полу.

Болел после очень, но держался изо всех сил не показывал виду. Второго мая после завтрака все отправились в огород. Ребята меняли или ремонтировали местами изгородь, Виктор Петрович занимался посадками, что-то пересаживал потом принес из ближнего лесу маленькую лиственницу, сосенку и кустики медуницы и хохлаток вместе с гнездовьем. Кстати сказать, Виктор Петрович всюду, где бы ни жил в будущем — это в Сибле, в деревне, где купим избу в Вологодской области, и в родной Овсянке, — будет оставлять о себе память — посаженные деревца, цветы или кустарники. Я копала гряды под мелочь.

На другой день были те же дела. К вечеру истопили баню, намылись, напились чаю и под разговоры уснули. Утром, позавтракав, Виктор Петрович сел работать. Вообще, в Быковке все те годы, пока мы жили на Урале и большей частью в Быковке, ему там всегда успешно и с большой охотой, плодотворно работалось. Вечером ходили гулять, и он, радуясь тишине, природе, покою, много раз вспоминал Бориса Никандровича Назаровского, который нашел нам эту деревушку, эти радостные, милые сердцу места. На Винном, говорит, не выдержали бы, давно бы все бросили.

В День Победы Витя все равно посидел за столом, поработал, после обеда они с Толей покончили с изгородью, а вечером пошли на вальдшнепиную охоту.

Дни здесь летят, и я уже с грустью думаю, что скоро уезжать.

На три дня съездили в Пермь, побывали у художника Е. Широкова; посмотрели на готовые уже портреты Е. Копеляна, Г. Товстоногова, Л. Чурсиной, Нади Павловой. Виктор Петрович сказал, что Женя — художник непредсказуемый: взял и нарисовал балерину без ног! Дерзко! И получилось очень выразительно, даже то, о чем она, балерина, так напряженно думает, передал так, что можно только удивляться.

Завтра рано утром нам уезжать — грустно. Очень грустно. Но если смотреть на Витю, то грустно — это не то слово, он уж много раз вслух и про себя сожалел, что пригласил ребят — вологодских писателей — съездить в Сибирь, и они уже ждут, что вот-вот поедут. На прощанье ребята и я с ними даже искупались в речке Быковке, хотя вода ключевая и кожу пощипывает, как в нарзанной ванне. Зато потом такое блаженное очищение, такая бодрость и благость, вроде даже глупеешь от восторга, как Витя сказал, мол, хочется хулиганить, безудержно смеяться неизвестно чему, плескаться, пить эту пречистую, студеную воду… и очень трудно уходить от речки. Днем пошли на Винный, чтоб искупаться в море (Камском), уже кожа чувствует, как хочется снова окунуться в воду, но… пережили не удовольствие, а брезгливость и разочарование, потому что вода теплая и прозрачная с виду, но плывет по ней, Боже мой, самая зараза, слизь, лафтаки. Толя поплыл — за ним дорога из пузырей…

Сходили в оперный, посмотрели прекрасный балет «Испанские миниатюры» — не балет, а блистательное буйство красок!

Побывали в гостях у друзей — Граевских. Саша недавно вернулся из похода, очень интересного, хотя и трудного, — он сердечник — утром позвонил снова и все говорил, говорил и со мной, и с Витей. Утром вернулись в Быковку, к обеду приехали Саша Граевский с приятелем Борей Черновым и рассказали, как они уже съездили в аэропорт, перехватили прямо у трапа футболистов-торпедовцев. Они, страшные болельщики, привезли «Советский спорт» с автографами футболистов. Пришел Борис Никандрович с сыном Сергеем, балерина Марианна Подкина, скульптор Дадик Мустафин. Стряпали пельмени, жарили хариусов, на десерт — малина и земляника…

* * *

Только мы вернулись в Вологду, в этот же день Витя пришел в кухню и сначала долго, растерянно стоял, а потом уж собрался что-то говорить, но не решался — так бывает с ним, когда он плохо себя чувствует. Я и спрашиваю: «Витенька, тебе опять плохо?» — побежала за лекарствами в спальню. Вернулась, а он и говорит: «Очень». Я глажу его по голове, жалею и хочу понять — где, что болит… А он: «Саша Граевский умер…» — сказал и заплакал. Походил по квартире, всхлипывая, останавливался перед книгами, в окно смотрел и все повторял: «Ох ты, Саня, Саня! Бедный Саня! Эх, Саня, Саня… Сколько-то нам отпущено? Убираются помаленьку фронтовики… Бедный Саня…» Сказал, что поехать на похороны не сможет, мол, придется ехать тебе. Я собралась с силами — поехала.

* * *

Когда строительство дома по улице Октябрьской было закончено, он был готов к сдаче и в одном из подъездов была предназначена квартира для секретаря обкома или для резиденции выделена еще одна квартира, на бюро решался вопрос, кому занимать освободившуюся квартиру первого секретаря Вологодского обкома. И он, Анатолий Семенович Дрыгин, предложил, что ее надлежит занимать писателю Астафьеву Виктору Петровичу, переехавшему сюда из Перми, пока дела его квартирные никак не устроятся.

Вечером вместе с Василием Ивановичем Беловым и Василием Тимофеевичем Невзоровым (представителем обкома, нашим знакомым) я и Виктор Петрович пошли как бы смотреть, примериваться к месту, к квартире, где нам предстояло жить. Комнаты огромные, коридор широкий, потолки высокие — начальство в плохих квартирах не живет, это известно давно. Но когда я вошла в кухню, как сказала бы моя мама, с поле велику, — тут уж у меня язык не повернулся отказаться: не кухня, а удобный и не обиженный размерами кухонный полигон. Напротив входа в кухню узкий простенок и по сторонам два окна, слева, возле двери, двойная мойка из нержавейки, и в углу, у стола, он же шкаф — для приготовления пищи, для посуды, — а рядом с ним, к окну ближе, расположена плита. Другая половина кухни свободна, и мы определили туда журнальный столик и по сторонам два негромоздких кресла. В простенок уперся торцом большой семейный стол. Освобожденная от мебели и всего прочего кухня казалась действительно полигоном, но когда в ту вроде бы необъятную кухню были стасканы и составлены банки,