Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

изображают на сладком пироге. Она пульсирует: то почти соединяется, сливается в общий покров, то снова растягивается… По сторонам посмотрел и увидел отовсюду движущиеся по земле молочно-прозрачные тени, попарно, семьями и врозь…

Это же инопланетяне! Мы залезли на печь. Витя взял ружье, приготовился. Ждем. И тут увидели «их», уже просочившихся в избу. Выстрелил — никакой реакции. Они двигались по избе, затем, вытянувшись как струи дыма, потекли в двери, в окна, в щели на полу и на стенах… Там, вне дома, они снова обрели прежние формы и пришли в движение… Чего же в них стрелять? Они ж бесплотные! А как же тогда с ними бороться? Мы же привыкли инопланетян представлять по книгам и рисункам… Появился ученый в образе Бориса Никандровича Назаровского и говорит, что они не могут обитать в жарких странах. Для них вода, болота — самая благоприятная среда, что мы сами создали для них эти условия — искусственные водоемы, повырубали лес… Они уже не одну планету превратили в безжизненную. Давно уже наблюдают за нашей прекрасной землей. Теперь поняли, что мы не можем с ними бороться — нечем у нас от них защищаться. Весь лес они быстро сведут, и всюду будут расти травы, не мелкая трава-мурава, а зонтичные — пиканник, медвежья дудка и другие…

— А какие же меры принимаются против них? — спросил Виктор Петрович.

— А никаких, — ответил ученый. — Пока все земное человечество захватил прогресс: создание спутников, бомб, компьютеров, роботов, сверхзвуковых машин — самолетов. И еще: все очень много времени проводят у телевизоров. — Виктор Петрович это тоже уже отметил, что в парках, вокзалах — всюду огромные телевизоры, 30–40 программ, смотрят соревнования тяжелоатлетов, фигурное катание, хоккей, футбол, фильмы с сексом. — А чтобы «их» победить, нужно всю энергию, главным образом тепловую, сосредоточить на борьбе с ними — они не переносят жары. Люди спохватятся тогда, когда они сведут все леса, высушат моря и реки. Сетка, которой затянуто небо, — это высшие, наиболее организованные существа, они регулируют поступление солнечного тепла и света: то вытянутся, выпустят в «ячеи» нужное количество, то спустятся — закроют… Никому пока невдомек, что все футболисты, штангисты и прочие выносливые люди с детства воспитываются в особых условиях и потому обретают эту силу. Все остальные давно уже обескровлены, не могут быстро бегать, поднимать тяжести, расправляться со зверем. Но, как и во всяком обществе, у них есть разделение на белых и зеленых, белые — высшие, зеленые — роботы.

* * *

Вспоминается трогательное и волнительное прощание с Уралом, с Пермью. В день отъезда под вечер стали собираться друзья и знакомые — более тридцати человек. Были тут и художники, и артисты, и издательские сотрудники. Слышим, подошел уже автобус. Еще посидели, но разговор уже как-то не клеился. Выпивали помаленьку, закусывали неохотно, без шуток. Было сказано много милых, теплых слов, благожелательных напутствий, преподнесли много памятных подарков.

Все поехали на вокзал, и все еще не верилось, все думалось… Сколько здесь друзей! Здесь же родина! Куда? Зачем?

Когда я сейчас думаю, вспоминаю об этом, в груди делается что-то, от чего начинает першить в горле и пощипывать глаза.

Перед отъездом из Перми Евгений Широков — художник — начал писать портрет Виктора Петровича, с укоризною и обидой говорил: мол, будь бы я Микеланджело или кто, то Виктор Петрович отложил бы свой отъезд хоть на год, а тут…

Евгений Николаевич работает — пишет, Виктор Петрович позирует — но не позирует, а читает рукопись. Пришел художник Багаутдинов. Удивительное дело: у пермских художников какой-то особенный интерес вызывает творчество Виктора Петровича.

Для начала Виктор Петрович прочитал несколько «затесей»: «Туру», «Домский собор», «Как лечили богиню», «Вагонные разговоры», которые, он полагал, нигде не напечатают. Затем Виктор Петрович стал читать повесть «Пастух и пастушка».

Я проснулась рано, пошла умываться и, чтоб наскоро приготовить завтрак из того, чего есть, вхожу в ванную, а он, Багаутдинов, прислонившись к стиральной машине, как к тумбочке, читает повесть…

На другой день, рано утром, мы снова поехали в Быковку — Витя сказал расстроенному художнику, мол, делай, как знаешь, а мне надо в Быковку, мне туда хочется… Мне надо прийти в себя, подумать, пописать. Пообедали и отправились в лес. Клева не было, потому и ухи не поели, как предполагали, но посидели у костерка, попили чаю, Витя обсушился — оступился в речку. Я набрала рябины. А он сидел у затухающего, такого умиротворяющего костерка, глядел вокруг, дивился и снова и снова говорил о том, что нет земли краше, чем Урал осенний.

Погода начала портиться, на Покров выпал снег. Витя сидел, работал. Написал очерк для журнала «Смена» — «Осенние раздумья». Начинал трудно — очень сильно расстроился желудок. Говорит, если б не обещал, не стал бы заниматься. А после расписался. Очерк получился волнительный, серьезный и грустный, действительно — глубокое раздумье. Я перепечатала, еще правил. Было бы хорошо, если б материал отлежался, но времени нет. В редакцию отправили к сроку.

Написал еще три новеллы-«затеси»: «Видение», «Звезды и елочки» и «Запоздалое спасибо». Кроме того, написал два письма: отзыв на статью О. Волкова для «Нашего современника» и представление очерка В. Летова для этого же журнала.

На другой день, когда напились чаю, прочитал мне вслух в кухне «Звезды и елочки», а после обеда все-таки сходил в лес.

Вечером читал в журнале «Дружба народов» вроде рецензию Вл. Семенова на «Синие сумерки». В том же журнале прочитал повесть «Кто распространяет анекдоты» — сказал, оригинальная, хорошо написанная.

Вечером долго не спалось, разговаривали, вспоминали-сумерничали. Витя рассказывал всякие случаи из жизни бабушки Катерины — он очень часто о ней вспоминает и рассказывает. Смеялся, припоминая, как она грешила с ним. Говорит, часто вижу ее во сне: как прихожу к ней в старую, пустую избу. Как и было все у нее в мой, говорит, последний приезд: ситцевые вылинявшие занавески в заплатках, ветхая клеенка на столе, одежда на ней — тоже… Посуды мало, и та ущербная, старинная… Два года жизни у них — это и было мое детство.

С утра снова работал — он с какой-то жадностью работает здесь, в Быковке, будто боится, что не успеет, а в другом месте так уж не напишет. Я перепечатала и письма, и новеллы, и сказала: «Витенька, как ты здорово написал о елочках и звездочках! Прекрасно и грустно». А он: «Сейчас я только что закончил самую прекрасную новеллу-контру», — и прочитал «Братья». Я, пораженная, хотя историю, здесь описанную, слышала прежде,