Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

жизни, дыханье жаркое, шепот влюбленных… И не хочу печалить их собою, дарю им яркий листик древа моего. И мысль последнюю, и вздох, и тайную надежду, что зачатая ими жизнь найдет мир краше, современней. И вспомнит, может быть, да и помянет добрым словом, как Кобзаря, лежащего на берегу Днепра, меня над озаренным Енисеем, и в зеркале его мой лик струею светлой отразится. И песнь, мной не допетая, там зазвучит.

Прощаюсь я с собой без сожаленья и улетаю ввысь, чтоб в землю лечь на высоте. Иду! Иду! Вы слышите, меня природа кличет! И голос матери звучит в ней, удаляясь.

И звуки умолкают в темной дали. Покой и мрак который долго снился, не так уж страшен. Страшнее жизнь бывает…

Приветствую тебя, мое успокоенье!»

* * *

Почти все свободное время — от работы на машинке, от кухни, от домашних дел и когда приходили друзья и гости — у меня, к сожалению, уходило на обустройство квартир. Первая квартира, в которой мы поселились временно, была славная, и соседи милые и добрые, и почта напротив, через дорогу, где спустя время, а может, уж и в ту пору, жил Николай Рубцов. Но квартира была не то что не ахти, а как бы поменяли кукушку на ястреба: те же три не очень большие по площади комнаты. Ждали, когда достроится дом по этой же улице, но на Колиной стороне. Когда дом был готов, нам выделили в нем квартиру. Улица какое-то время была тихая. Напротив строился тоже дом, на нем работали зэки. И когда я появлялась в кабинете Виктора Петровича, то с рукописью, то с иными бумагами, зэки-строители живо и выразительно жестикулировали — советовали, как ему, Виктору Петровичу, надлежит поступить с женщиной. Это была беда не беда, беда началась чуть позже: над нами поселился почетный пионер города, старый большевик, которому плохо спалось ночами, и он расхаживал по квартире туда-сюда, а полы быстро рассохлись, не были сбиты, и половицы скрипели, как расстроенное фортепьяно, отдаваясь гулкой болью в моей больной голове…

После завтрака почетный пионер выходил во двор и принимался колоть кирпичи с угла на угол и ими выкладывать клумбы, две: одну в виде серпа и молота, другую в виде звезды, по полведерку приносил откуда-то землицы и высаживал хилые росточки маргариток. Ребятишек во дворе много — им забава на весь день: раскидают, распинают те красно-оранжевые уголки — половинки кирпичей, цветочки притопчут, из свежей земли сооружают домики, пещеры и Бог знает что.

Я терпеливо старалась приводить квартиру в порядок, но бессонные ночи и головные боли путали мои планы.

Гости гостями, разговоры разговорами, а дела мои продвигаются вовсе медленно, потому что впереди бессонная ночь, головные боли, гвозди в стены идут плохо, больше гнутся.

Хорошо, что через дом располагалась кулинария, и она со своими горячими и пышными шаньгами — на вкус: со сметаной, с яйцом, с творогом, да обилие свежей рыбы, я уж не говорю о чудном снетке — вяленой, замечательной на вкус рыбке, ее в Вологде в ту пору ели походя, вместо семечек — все это очень выручало, однако, дела от этого не делались быстрее и удачливее.

Тогда мы сговорились с нашими друзьями из Москвы, художниками Юлей и Женей Капустиными, собкор «Известий» в ту пору Вадим Летов очень в том нам поспособствовал, и мы решили двинуть на Север, на Ямал.

9 сентября 1970 года поужинали вместе с Юлей и Женей и собрались на вокзал. Витя хотел купить билеты заранее, но продают только перед приходом поезда. Нам ехать до Лабытнанги. Света на вокзале нет, висят керосиновые лампы — как в войну. Кассирша нашла одно место в мягком вагоне, два в плацкартном, одно в общем. Купили. Расстроились, конечно, но распределились: я в мягком вагоне на верхней полке. Со мной чемодан, два рюкзака, ружье. Витя — в вагоне рядом. Женя с Юлей в плацкартном, но без постели, на голых верхних полках, — ждали, когда освободятся полки нижние. Витя всех попроведал и сказал, что в вагоне, идет до Лабытнанги (состав идет до Воркуты), нас перецепят — освободятся три места в одном купе и одно в другом. В Полое, мол, переберемся — это в час ночи, но поезд опоздал, и Витя в последний момент уснул. Перебрались едва живые — холодно. Весь день шел дождь. Пошла лесотундра, затем тундра и всюду — былые и действующие лагеря. Вечером с местами все образовалось, и ночь провели уж как господа. Витя, погрустневши, сказал:

— Сутки проехали, завтра будет дорога в тягость.

А Женя вообще дальше Куйбышева да Вологды на поезде никуда не ездил — все по заграницам. Юля же чувствовала себя декабристкой. А им еще наговорили, что там, куда едем, — снегу по пояс.

11.09.70. Проснулись утром — ослепительное солнце. Вдали как мираж в облаках проступали, как на кардиограмме — тонюсенькой полоской, — Уральские горы, прояснялись, приближались склоны к линии. Часто встречались озера и реки, синие-синие. А в природе золотая осень! Бабье лето! Краски Вангоговские или как у Р. Кэнта — не передать.

И за день заболели шеи, потому что мы весь день, пока ехали, вертели головами, бегали из купе в коридор и обратно!..

Перевалили хребет! На какой-то станции очень долго стояли. Там лагерь строгого режима. Огоньки мерцают в ущелье, далеко и глубоко уходящем вдаль, а огоньки в три нитки, ровные и беспрерывные. Но не увидели из-за темноты главного, где горы подступают вплотную к линии… Что это был за день! Сколько див! Сколько горных прозрачных речек!

Созвонились, узнали, что рыболовный сейнер готов, и потащились с вещами на пристань. Расположились и в два часа дня отбыли по матушке Оби. На столе на палубе лоция. Плывем. Обь то в разливе, то близко подступают берега. Много уток, видели лебедей и стаи чаек.

Первая остановка в Вындыязы. Вечер. Взяли трех муксунов, сварили уху, пока уха варилась, сходили на берег. В сумерках я взбираюсь на осыпающийся берег и прямо натыкаюсь на старуху-хантыйку. Растерялась. Затем поздоровалась и сунула ей в руку несколько печенюшек. Протянутая моя рука коснулась чего-то костистого, прохладного, будто не живого. Оказалось — это усохшая рука старухи-хантыйки, она была будто у первобытного человека, с длинными плоскими ногтями, чуть высовывалась из прорези жесткой, заношенной парки с выносившимся мехом. Во рту, в уцелевших зубах, торчала огромная цигарка, и исходил от женщины запах грязного тела и грязных одежд…

На берегу костер. Старуха неслышно переместилась ближе