Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

не закончила, заимела двух детей, Витю и Поленьку, оставив мужа, воспитывала одна — везде и всюду сама, и никто не знает, сколько она недоспала ночей, сколько просидела у кровати, когда то один заболеет, то другая… Пожаловаться бы, да кто поможет, кто изменит? Нас щадила, как могла, израсходовала безжалостно свой жизненный резерв, сократила свою единственную жизнь и вот уж шесть лет покоится на деревенском кладбище. Может, и душа ее уже поуспокоилась, а наша боль, наше убийственное горе не убывает…

Как-то побывали у нее на могилке, приехали с кладбища домой, помянули, начали обедать, и тут Виктор Петрович как заплачет! Никогда, говорит, не придавал значения своему возрасту, а теперь глубоко и горько сожалею о том, что так уж много лет нам и так малы осиротевшие внуки…

Племянник Толя жил у нас, рос вместе с нашими детьми, не всегда вкусно ел, как и наши ребятишки, не всегда нарядно был одет, как и наши ребятишки. Рано вместе с дядей навострился рыбачить и полюбил реку и лес. В Перми закончил с отличием техникум строительный и по совету дяди Вити, коль оба заядлые рыбаки, попросил, чтоб его распределили в Уссурийский край — там тайга, там рыба, там экзотика!.. В Перми осталась его невеста, Иринкина подружка, очень милая и скромная девушка Оля Гаврилова. Но Толя, едва начав работать, почему-то скоро решил, что строителям выпивать как бы само собой положено и быстро увлекся этим «делом». Когда Виктор Петрович надумал переезжать в Вологду, надо было, чтоб Толя вернулся из дальних краев, мы бы оставили на них квартиру, и им полегче было бы начинать свою семейную жизнь. Оля привезла Толю в Пермь, они поженились, через год появился у них сынок Арсений. Оля терпеливо и самоотверженно пыталась излечить мужа от недуга — не смогла. И с Толей пришлось расстаться…

Однажды приехал к Виктору Петровичу из Москвы молоденький журналист. А Виктор Петрович как раз работал над рукописью повести «Пастух и пастушка». Уважая всякую работу, отодвинул в сторону свою рукопись и приготовился слушать или беседовать. И тот вдруг просить начал, чтоб Виктор Петрович чего-нибудь наговорил ему на диктофон, с которым и обращаться-то по-настоящему не очень мог. Виктор Петрович пожал плечами, на меня посмотрел растерянно, на свою рукопись и говорит журналисту, что я, мол, уважаю работу и вот, видите, ради вашей отложил свою. А вы меня просите чего-нибудь «наговорить». Ко мне нужно приезжать или приходить готовым для работы, как поступают, кстати, и столичные журналисты. А вы — «наговорите». Я ничего вам «наговаривать» не буду, еще раз повторяю, чтоб вы и мою работу уважали тоже. Тот умолял почти плакал мол меня в штат не зачислят, квартиру не дадут, а у меня молодая жена, ребенок…

Виктор Петрович не дослушал его, велел мне накрывать на стол гостю показал где туалет, где можно вымыть руки, а потом, мол милости просим к столу. И вот сидят они за большим столом друг против друга, выпили, закусили. Виктор Петрович долгонько смотрел на журналиста и сказал:

— Ты знаешь, Саша (так звали журналиста), я завидую молодым, но не таким, как ты, а кому за сорок, но еще не пятьдесят. Прекрасный возраст! В этом возрасте человек меньше совершает легкомысленных поступков или иных безрассудств, уже начитан, может убежденно делать какие-то обобщения, реже заблуждаться и многое успеть сделать…

Как жаль, что находясь в этом самом прекрасном возрасте, мой племянник, когда-то симпатичный парень, далеко не лучшим образом распорядился своей жизнью. В сорок семь лет он был уже состарившимся, почти разрушенным человеком, и все из-за слабости к спиртному.

Год назад он лишился ноги — ампутировали — гангрена, а затем и умер. Увы, ни годы, ни беды, ни убеждения близких, несмотря ни на что страдающих из-за него и жалеющих его, ничуть не изменили Толю. Недожитые им его годы остались лишь в горькой памяти родных и друзей.

Я приведу здесь отрывок из стихотворения В. Захарова «Случай на выставке».

Над суетою монотонной, недосягаемо чиста,

Плывет Сикстинская мадонна, и отступает суета.

И мы глядели снизу вверх, и вдруг в каком-то исступленье

Перед картиной на колени небритый рухнул человек.

В торжественно гудящем зале, где созерцалось божество,

Он плакал пьяными слезами и не стыдился никого.

Он руки покаянно поднял, он сам себя казнил, крушил:

— Я понял, — он кричал, — я понял,

С какими стервами я жил!

О, как рыдал он просветленно, открывший, что он потерял!

— Прости меня! Прости, Мадонна!

Он одержимо повторял.

Толя не внял добрым советам, не покаялся, так нелепо ушел из жизни, не дожил до прекрасного, мудрого, бесценного возраста. Очень, очень жаль…

Часть вторая

ВОЛОГДА

Виктора Петровича зачислили на учебу в Москву на двухгодичные Высшие литературные курсы, и он пермякам-писателям и писательскому начальству заявил, что после курсов в Чусовой не вернется, ему даже дорога на электричке от Чусового до Перми и обратно, пока он сотрудничал на областном радио, обрыдла, что творческой среды нет от жизни глухой и чумазой, где даже снег белым не бывает, когда и кошки, и козы, и люди — все серые и чумазые, устал, глядеть на это уж не может и жить далее не будет.

В Перми, в центре города, строился дом, в котором и была вырешена Виктору Петровичу квартира. Пермское и, в частности, писательское начальство урезонило Виктора Петровича, мол, здесь родился как писатель, организация уже по-хорошему заявила о себе и пополнилась еще одним членом Союза писателей, и как-то не очень благодарно он поступит, если уедет в другой какой край или город. Тогда и взялись руководители города решать квартирный вопрос для писателя Астафьева.

В издательстве главным редактором работал удивительный человек, образованнейший и деликатный — Борис Никандрович Назаровский. У него на бывшем Винном заводе — так по привычке называлось то место — была дачка, вернее банька, приспособленная под дачку, и Виктор Петрович очень его просил подыскать для него избушку, да хорошо бы поближе к речке — как же он без природы-то, без рыбалки-то?! И Борис Никандрович в скором времени встретился с бывшим мельником, жившим в деревне Быковке и продававшим свой дом вместе с пристройками. Сначала Виктор Петрович с Борисом Никандровичем сходили туда — деревня маленькая, стоит на очень красивом месте, от большой воды с парохода идти километра три, а