Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Виктору Петровичу кабинет определился сразу — бывший кабинет секретаря. Иринка облюбовала для себя боковую комнату с балконом во двор, квадратную, солнечную, славную. Гостиная с лепниной на потолке вокруг люстры и с бордюром по потолку вдоль стен — должна быть гостиной. Оставалась еще одна большая комната, в которой мы поставили две кровати, в углу мой письменный стол и тумбочку для пишущей машинки, а вдоль стены стеллажи для книг. Как известно, переезд — дело тяжелое, и было решено, как переедем, все обставим, облагородим — поедем на Урал, в милую Быковку.

Когда установили стеллажи в кабинете Виктора Петровича, диван, письменный стол определили по местам, Виктор Петрович походил, посмотрел и, не торопясь, изо дня в день начал расставлять книги, некоторые менял местами, отходил к двери — хорошо ли смотрятся, хорошо ли видны названия. Дело шло неспешно, но с удовольствием и обдуманно. Однажды я, как говорится, бегу впереди себя с сумками, света в окнах его кабинета нет, лишь тихо льется, звучит прекрасная музыка. Я скинула обувь, пальто, поставила сумки и спешу к нему в кабинет, спрашиваю встревоженно: «Витенька! Тебе плохо?» — «Нет. Лежу вот, прекрасную музыку слушаю — лютни с органом, а до этого рассматривал названия книг — какое унылое однообразие. Два-три оригинальных, а остальные — примитивные, вторичные… Мало братья-писатели, особенно молодые, думают над названием книги…» Ну вот, значит, Виктор Петрович с чувством, с толком, с расстановкой расставляет книги, то что-то напевает, то наговаривает сам себе.

Иринка, определившись с комнатой, быстро, легко, без раздумья составила на стеллажи книги, диван поставила, как хотелось, пледом накрыла, шторы повесила, палас постелила, в стенке выделила застекленный шкаф и там расположила бижутерию, духи, флакончики, коробочки и прочие девичьи «игрушки», в секретер убрала свои бумаги, книги, учебники. Всем осталась довольна. На балконе поставила тумбочку-столик, стул. Одним словом, свое жилье она обустроила легко и быстро.

С двумя комнатами — гостиной и спальней — я управилась довольно быстро: места много, что куда поставить — решить было нетрудно. Главным объектом оставалась кухня, в которой навалом было сгружено все: банки с соленьями и вареньями, посуда, полки и полочки и много всего, нужного в жизни человеку, но не подходящего ни для кабинета, ни для спальни, ни для гостиной и прочих жилых площадей. Все это надо было разобрать, определить по местам да так, чтоб удобно и практично, чтоб все как бы под рукой. И я старалась, как могла, сколько успевала и более того. А Виктор Петрович поставил жесткое условие: пока не разберешь все свои кухонные городки, пока кухня не обретет надлежащий вид, на Урал не поедем!

Пусть так. Мне переезжать не впервой. Обживать новое жилье тоже не впервой, и всегда эта обязанность из обязанностей лежала на мне, к тому же мне до сердечной тоски хотелось поехать на родину, главным образом в Быковку. Я смиренно выслушала наказ мужа и взялась за дело, но ведь и дело-то, как оказалось, я должна делать в урочный час, чтоб и спать ложиться вовремя, и еда чтоб была… И стала я помаленьку ловчить. Ляжем спать. Витя поворочается на своей кровати, почитает, погасит свет и мне велит гасить свет, мол спать пора.

Ну, пора так пора. Лежу, выжидаю, когда Виктор Петрович начнет похрапывать, глубоко дышать, переберусь через него и в кухню, дверь прикрою — и пошла работа! Почувствую, что устала, гляну на часы — половина шестого! Направляюсь в ванную, мою ноги, умываюсь и, осторожно перелезая через спящего мужа, добираюсь до своей постели. Иногда проснется, спросит, чего холодная? «Да в туалет ходила…» И никто ни разу не спросил не удивился: когда все разместилось по местам?..

До Перми ехали поездом, и Виктор Петрович вспомнил стал рассказывать об одном своем попутчике, соседе по купе — тот ехал домой, возвращался из «отсидки». Маленький, щупленький, только катанки на нем новые и большие, и он их то снимал с ног и укладывал в изголовье, то снова надевал.

Спрашиваю, откуда и куда путь держит? И он рассказал за дорогу-то, как они с матерью в войну, оголодав вовсе, приспособились изготовлять из розовеньких цветочков иван-чая «цейлонский чай», подробно рассказал всю технику изготовления того чая, и они продавали его, как настоящий, свернув из бумаги пакетики, в каких и поныне продают огородные семена, насыпали по чайной ложке в пакетик и продавали. Торговля шла хорошо, да только до времени, до случая. Разоблачили нас и «определили» на определенное время в каталажку… Вот освободился, еду домой, к матери — ее из-за болезни освободили раньше.

Виктор Петрович так живо, так зримо рассказал это в тот раз мне — прямо бери и записывай, он и в самом деле собирался написать об этом рассказ, да так и прособирался и, вспоминая об этом, не раз сожалел, что «выболтал», а написать не написал.

Почти так же получилось с рассказом «Синие сумерки». В Быковке, как обычно, после обеда, он взял удочки и отправился на рыбалку — хариусков подергать, а я с рюкзаком за спиной отправилась на лыжах по «своей» дороге — подышать, покататься, на обратном пути, думаю, может, рябину увижу, так наломаю, или сосновых веток — на букет, такой от них стойкий и свежий запах по избе. Вернулись домой, напились чаю и, пока было рано зажигать лампы, улеглись на раскладушках, наблюдать такое удивительное слияние дня с вечером. За окном самые синие сумерки, в окно скребется яблоневая сухая ветвь. Когда-то, тоже в Быковке, Виктор Петрович изустно, без перерывов и сбоев рассказал от начала до конца прекрасный рассказ «Синие сумерки». Но обстоятельства не дали ему вовремя сесть за стол. Рассказ он спустя время все-таки написал, он так и называется, так названа и одна из его книг, но писал он долго, мучительно, и рассказ многое утратил от первоначальности — ушло время.

Однажды он ненадолго сходил в тайгу, хотел добыть рябчика, да охота не задалась, погода стала портиться, и он скоро вернулся домой, залез на печь и уснул. Проснувшись, сказал, что приснился ему странный, совершенно законченный фантастический рассказ.

— Будто здесь же, в Быковке, но летом, мы что-то за баней садили или выкапывали, — начал он рассказывать сон. — Вдруг все стихло, как бывает перед затмением солнца, оцепенело вокруг. Я глянул на небо, а оно сплошь затянуто сеткой, белой, воздушной, как облаком. Сетка похожа на ту, какую